В 2025 году в Вестнике Костромского государственного университета была опубликована статья В. Капитанова "О происхождении '10 лет без права переписки'" с радикальным тезисом о том, что указанная формулировка придумана нацистской пропагандой, а люди, в отношении которых эта формулировка употреблялась, на самом деле в основном не были расстреляны.

Цель работы определяется так:

показать несоответствие действительности представления о том, что родственникам расстрелянных в период Большого террора 1937–1938 гг. в органах НКВД давали ложную информацию о приговоре к 10 годам заключения без права переписки (БПП); эта информация была истинной, эти люди были не казнены, а действительно приговорены к заключению. Но поскольку мы уже знаем - никакого знака вопроса тут нет - что родственникам расстрелянных в период Большого террора давали ложную информацию, причем именно с такой формулировкой или ее вариантами, цель работы изначально недостижима и подобна попытке нарисовать круглый квадрат или доказать, что Наполеон - солярный миф. То есть основные следующие далее рассуждения так или иначе будут фальсифицировать историю.

Действительно, автор статьи предусмотрительно опровергает сам себя, перечисляя следующие официальные документы о процедуре дезинформирования родственников:

а) приказ НКВД СССР № 00515 «О выдаче справок о местонахождении арестованных и осужденных» от 11.05.1939 г.;

б) приказ наркома внутренних дел и прокурора СССР № 00706 «О выдаче справок заявителям о лицах, осужденных по делам органов НКВД» от 04.06.1940; круг инстанций, чьи смертные приговоры следовало маскировать под 10 лет БПП – тройки НКВД – УНКВД и Военная коллегия Верховного суда СССР (ВКВС).

в) докладная записка [ГУЛАГ: 133–134] начальника 1-го спецотдела НКВД СССР А.С. Кузнецова (сентябрь 1945 г.).

г) докладная записка [ГУЛАГ: 134] В.Н. Меркулова, В.В. Чернышева, Б.З. Кобулова (сентябрь 1945 г.).

д) докладная записка С.Н. Круглова, К.П. Горшенина, Р.А. Руденко, И.А. Серова и А.А. Волина о порядке рассмотрения заявлений граждан о судьбе репрессированных родственников от 18 ноября 1954 г.;

е) директива председателя КГБ при Совете Министров СССР о порядке рассмотрения запросов граждан о судьбах репрессированных, приговоренных к высшей мере наказания, № 108сс от 24.08.1955 г.;

В докладной записке В.М. Чебрикова «О порядке разрешения заявлений граждан о судьбе лиц, расстрелянных по решениям несудебных органов» от 04.07.1988 г. утверждается, что родственникам расстрелянных с 1939 г. сообщалось о приговоре к 10 годам без права переписки, с 1945 г. – о смерти осужденного в лагере, а в настоящее время – о казни, в связи с чем предлагается ранее выданные свидетельства о смерти заменить через ЗАГС новыми.

В изданном обществом «Мемориал» (признано иноагентом) сборнике [Право: 9–21] приведены примеры официального применения описанной процедуры: выдача вторых свидетельств о смерти с новой датой и новой причиной смерти. Также подтверждает подобную практику имеющаяся в архивах официальная переписка.

Дополнительно можно упомянуть следующие документы:

- письмо прокурора УССР прокурору СССР № 0010/62 от 28.12.1939 и ответ;

- записка министра государственной безопасности СССР в Политбюро ЦК ВКП(б) о порядке ответов родственникам лиц, осужденных к высшей мере наказания № 837/и от 30.10.1951;

- постановление Президиума ЦК КПСС от 18.08.1955, по которому выпущена директива КГБ СССР от 24.08.1955;

- записка председателя КГБ председателю Совмина СССР о регистрации в ЗАГС казненных № 885-с от 05.04.1956;

- записка председателя КГБ председателям КГБ союзных и автономных республик, начальникам УКГБ № 6сс от 11.01.1957;

- записка председателя КГБ в ЦК КПСС об изменении порядка сообщения данных о расстрелянных в несудебном порядке № 3265-с от 26.12.1962;

- постановление Президиума ЦК КПСС от 15.02.1963, по которому выпущена директива КГБ СССР от 21.02.1963;

- указание председателя КГБ о порядке рассмотрения заявлений граждан о судьбе лиц, расстрелянных по решениям несудебных органов № 20сс от 21.02.1963 г.;

- указание председателя КГБ о порядке рассмотрения заявлений граждан о судьбе лиц, расстрелянных по решениям несудебных органов № 52с от 26.10.1988, замещающее предыдущее указание.

Понятно, что к этим источникам надо присоединить также сам документооборот, который был вызван существованием такой процедуры.

Здесь можно выделить следующие типы источников:

- упоминание ответов с ложной формулировкой в письменных обращениях в органы (см. приложение 1);

- справки, инструкции и директивы о сообщении членам семей ложных сведений (включая исполненные на типографских бланках, использующих стандартную формулировку), а также официальные сведения о данных справках (см. приложение 2);

- выданные вразрез с процедурой письменные справки с ложной формулировкой.

Документы первого и второго типов многочисленны, в приложениях приведена лишь малая часть ныне общедоступных материалов. Справки же письменного характера могли быть лишь единичными, т. к. ожидать массового отклонения от инструкций не приходилось (но сами исключения неудивительны, поскольку в реальной жизни не все протекает по инструкциям).

Пример формулировки про 10 лет без права переписки прямым текстом (архивно-следственное дело на А. Логинова, архив УКГБ Витебской обл, д. 6862-п; БГ):

С одной стороны сам факт указания конкретного лагеря (куда родственники могли написать и получить ответ, что Логинова там нет) мог бы намекать на интеллектуальную неразвитость составителя текста.

В свете этого также можно предположить, что то ли помпрокурора, то ли его секретарша неверно поняли популярную в то время формулировку "дальние лагеря".

В ответ на заявление Л. Гурр на имя Прокурора СССР от 24.11.39 ("Прошли два года и три месяца со дня второго ареста моего мужа, и я никаких известий не имею. Хотя бы я удостоилась ответа, жив ли мой муж и где он находится, т.к. он человек нездоровый и болеет язвой желудка") она получила такой ответ от Военной прокуратуры ЗакВО 31.12.1939 (М. Джафарли, Политический террор и судьбы азербайджанских немцев, 2003, с. 110; БГ):

Мы знаем о директивах НКВД об устной форме справок, о директивах же прокуратуры до июня 1940 г. (когда появился совместный приказ наркома внудел и прокурора СССР, которым прокуратуре запрещалось давать справки по делам НКВД) мы можем на данный момент только гадать, экстраполируя практику предыдущих лет (упомянутую выше; но относилась она все же именно к сообщению о приговорах ВМН, в данном же случае о ВМН как раз не сообщалось бы) и предполагать существование каких-то ограничений, но не исключено, что директивы прокуратуры могли отличаться от директив НКВД.

Со стороны НКВД в документальной форме (помимо свидетельства В. Месарош о письменном ответе из НКВД) известен такой письменный ответ (не в виде официальной справки), выданный Н. Шаховской-Шик в справочной НКВД на Кузнецком Мосту о ее муже Д. Шаховском (о нем см. в прил. 1 и 2) в 1937 г. (Право переписки. Связь воли и неволи: о письмах, посылках и свиданиях заключенных советских тюрем и лагерей, 2 изд., 2017, с. 10-11):

Отразилось существование процедуры и на документах личного происхождения. И речь не только о многочисленных воспоминаниях, на которых мы в этой статье фокусироваться не будем (примеры: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20; список может быть дополнен без дополнительных комментариев). Она в той или иной форме упоминается, в частности, во многих дневниках и записях (см. приложение 3).

Отражена процедура и в советской прессе и литературе в послесталинский, но еще доперестроечный период.

С. Морозов, "Широты и годы", Известия, № 290, 07.12.1964, с. 4:

И. Эренбург, Люди, жизнь, судьба [Собрание сочинений в 9 томах, т. 8], 1966, с. 343:

В зарубежной же прессе фразу "без права переписки" одним из первых упомянул меньшевистский Социалистический вестник, еще не зная об истинном ее смысле ("Письмо из Москвы", Социалистический вестник, 1938, № 20-21, с. 24, БГ):

То есть такая процедура действительно прекрасно задокументирована, была известна задолго до немецкого вторжения (не говоря уже об эксгумации 1943 г.) и существование ее предметом обсуждения просто-напросто не является (обсуждать имеет смысл лишь конкретные детали вроде использования различных вариантов формулировок).

Тем не менее, автор очень рьяно хочет что-то обсудить. Посмотрим, что.

[Капитанов:] Однако руководствуясь приведенными документам[и], дезинформирование невозможно провести без грубых ошибок, ведущих к раскрытию обмана. Если имеется в виду публичное раскрытие обмана и сопутствующий скандал, то вывод, очевидно, неверен.

Во-первых, поскольку дезинформирование было, а публичное раскрытие обмана не произошло. То есть описанная ситуация по определению была возможна. Когда события уже произошли, историк должен опираться на уже случившийся факт, а не выдумывать какие-то гипотетические сценарии в сослагательном наклонении.

Во-вторых, к публичному раскрытию обмана не привели, да, в общем-то, и не могли привести даже грубые ошибки, коих было достаточно много. Достаточно привести несколько примеров (Н. Петров, К. Скоркин, Кто руководил НКВД, 1934-1941, 1999, с. 114):

В 1950-е дочери [Г. Бокия] ВКВС СССР было объявлено, что ее отец умер 24.05.41, отбывая наказание, в КГБ СССР ей сообщили, что он умер 08.09.40 от паралича сердца.

Но разве это на что-то повлияло?

М. Лебедева так писала 20.06.1956 о судьбе своего брата В. Пылаева (Письма разных лиц к святителю Афанасию (Сахарову), кн. 1, 2013, эл. версия; БГ):

Другой пример: жене Исаака Бабеля Антонине Пирожковой до 1948 приходили официальные письма о том, что ее муж жив и находится в лагерях, а в 1954 г. ей сообщили, что Бабель умер в 1941 г. Поэтому в официальных письмах в инстанции она писала, что "для меня совершенно несомненно, что до лета 1952 года Бабель был жив и сообщение о его смерти в 1941 году является ошибочным" и "такая последовательность ответов из года в год, свидетельствующая, что Бабель жив, полностью исключает достоверность сделанного мне 23 декабря с. г. сообщения о смерти Бабеля И. Э. в 1941 году".

Привело это к разоблачению обмана? Конечно нет. Пирожкова просто "решила, что арестованных была такая масса, что в НКВД не могут теперь разобраться, кто где находится, и кинулась хлопотать о поисках Бабеля".

Или еще случай: C. Кондратьев был расстрелян по решению ВКВС 26.08.1938, его жене В. Кондратьевой выдали справку, что муж умер 12.09.1940, а через несколько лет дату смерти изменили на 05.08.1942 (Р. Арибжанов, Е. Артюхов, С. Штутман, Дивизия имени Дзержинского, 2007, с. 227).

О судьбе мужа вышеупомянутой Л. Гурр были также даны две разные версии. Из директивы от 22.02.1956 (Баку в Челябинскую область; Джафарли, ук. соч., с. 111):

Это было сделано 21.03.1956. А в директиве от 11.08.1956 значилось (там же):

Действительно, даже в одном из двух используемых автором дел из ГАХО мы имеем ровно такой случай, письмо К. Цинн начальнику Харьковского "горМГБ" (уже КГБ) о муже И. Цинне от 02.12.1956 (ГАХО ф. Р-6452, оп. 3, д. 1499, л. 199):

Особо стоит обратить внимание на письмо В. Месарош Л. Берии в приложении 1, в котором она в полном отчаянии пространно пишет об обмане чиновников НКВД и прокуратуры. Изначально ей даже сообщили не об отсутствии права переписки, а о том, что муж ей напишет сам (и лишь позже переключились на версию "без права переписки").

Но даже в самых вопиющих случаях всегда можно было сослаться на какие-то бюрократические ошибки, публичного же скандала в отсутствие свободной прессы быть не могло.

Притом, что недоверие у многих людей к официальным сообщениям было. О многочисленных проблемах говорит, например, записка прокурора Новосибирской области А. Захарова от 15.09.1939, в которой говорится, что "нам предложено объявлять, что арестованные осуждены к заключению в дальние лагеря без права переписки, что мы делали, делаем и сейчас", причем: Если первоначально посещающие прокуратуру верили таким справкам, то сейчас мало кто верит и буквально каждый из обращающихся в прокуратуру требует сообщить ему, жив или нет арестованный, а некоторые лица настойчиво требуют от нас сообщить им, расстрелян или нет их родственник.

Многие лица обращаются в Управление мест заключения НКВД СССР, откуда получают справки о том, что разыскиваемые ими арестованные в лагерях не содержатся, после чего эти лица снова обращаются в Облпрокуратуру и требуют сообщить им, где все-таки находятся арестованные. Мы же продолжаем обманывать их и выдумывать различные версии, которые иногда ставят работников прокуратуры в весьма неприятное положение. Можно предположить, что недоверие было вызвано не столько противоречивыми ответами независимых друг от друга ведомств, сколько самой невнятной формулировкой, не дающей родственникам ни за что зацепиться. Недоверие, впрочем, это не то же самое, что публичное раскрытие обмана.

По поводу противоречий между ответами разных ведомств существует следующая дневниковая запись (Ю. Пятницкая, Дневник жены большевика, 1987, с. 53, 56, 58; БГ):

15.02.1938 г.
[...]
Пятницкого же "осудили за контрреволюционную деятельность и сослали в дальние лагеря", как сказал мне дежурный прокурор СССР.
7.02. (ответ, которого я ждала месяц и два дня), а он мне ответил только так, как я написала, что я и думаю (не думаю только тогда, когда мне кто-нибудь мешает из домашних).
[...]
23.03.193[8]
[...]
Ходила я еще на прием к Надежде Константиновне, но она не принимает, ходила я в Коллегию Военную, где сказал мне какой-то начальник о Пятницком: "Дело еще не разобрано, он сидит в Москве". Это после того, как военный прокурор 7.02. назвал его "контрреволюционером", которого сослали в дальние лагеря. Верю прокурору. То есть противоречия между ведомствами были, но и они не приводили к публичному раскрытию обмана. Соли в данную ситуацию добавляет то, что Пятницкого расстреляли лишь 29.07.1938. Вероятно, прокурор уже был уверен в конечном исходе.

Необходимо упомянуть, что ради избежания противоречий информация о сообщенной родственниками информации должна была сохраняться в 1-х спецотделах, что отображено в соответствующей документации (см. приложение 2).

Как репрезентативный пример можно привести типовую справку из ГИЦ МВД (благодарность С. Филиппову):

[Капитанов:] Так, не предусмотрено сообщать о 10 годах без права переписки родственникам приговоренных к высшей мере наказания (ВМН) так называемой «двойкой» (Комиссией НКВД и прокурора СССР). Таким образом, нормативная база, вводящая и описывающая рассматриваемую процедуру дезинформирования, противоречит структуре внесудебных органов периода Большого террора, важный внесудебный орган из практики 10 лет без права переписки исключен. Автор узнал о приказе № 00706 на нашем сайте (хотя и не ссылается на него) и, соответственно, прочитал комментарии, согласно которым наиболее вероятной интерпретацией документа является следующая: в части о приговорах к ВМН под "особым порядком" понимаются и решения двойки (что подтверждается многочисленными документами), в части же приговоров к срокам, решения двойки дублировались решениями ОСО и упоминать двойку отдельно не было необходимости. То есть: все решения двойки приказом № 00706 так или иначе охвачены.

И да, в изначальном приказе 1939 г. особый порядок не упоминается - это бюрократическое упущение, закрытое приказом 1940 г. Но приказ 1939 г., как уже упомянуто, всего лишь узаконил уже существующую практику, прекрасно существовавшую без всякого официального оформления, так как возникла она по конкретной надобности, которая автоматически относилась и к особому порядку. Так что вряд ли такое упущение могло иметь какие-либо практические последствия - когда речь шла о ВМН, случаи "особого порядка" были аналогичны тройкам и никаких причин "обрабатывать" их иначе не было. Точно так же особый порядок не упоминается в указании 1955 г., в том числе как комиссия НКВД и прокурора СССР, а в записке 1962 г. значится, тем не менее, что эта директива, согласно директиве 1955 г., прилагалась и к указанной комиссии, что логично. По сути, речь просто шла о решениях несудебных и псевдосудебных органов.

[Капитанов:] Предписывалось сообщать о 10 годах без права переписки родственникам приговоренных к ВМН не только секретными тройками НКВД, но и общеизвестной ВКВС, некоторые смертные приговоры которой публиковались в прессе. Неясно, что в такой ситуации следует сказать родственнику казненного по приговору ВКВС – информацию из газет или же то, что предусмотрено установленными правилами. Таким образом, нормативная база, предписывающая сообщать о 10 годах без права переписки, противоречит практике публикации смертных приговоров и создает для исполнителей неразрешимые коллизии. Как пример опубликования в прессе приводится ни много, ни мало приговор по показному процессу над Бухариным и др. (автор ссылается на газету Правда от 14.03.1938, хотя приговор был опубликован в номере от 13.03.1938; неверные сведения, вероятно, почерпнуты в интернете без дальнейшей проверки). Это иллюстрирует тот факт, что процессы, о которых публиковались такие сведения, были штучными и широко известными. По сути, автор придирается лишь к отсутствию в директивах примечания вроде "в том маловероятном случае, когда в органы за справкой обратиться один из родственников осужденных по тем немногим процессам ВКВС, сведения об исходе которых были обнародованы в нашей печати, родственникам не надо сообщать отклоняющиеся от опубликованных сведения". Но ведь и директивы эти писались не для детей, которым, возможно, нужны были бы такие напоминания.

Более того, необходимость вести учет публичных заявлений о приговорах была в любом случае. Почему - можно проиллюстрировать на примере заметки в Правде, № 348 (7314) от 20.12.1937, с. 5:

Никакого дела, общего для всех перечисленных граждан, конечно, не существовало. Более того, большинство из них были осуждены и расстреляны задолго до 16.12.1937 в индивидуальном порядке.

То есть фальсификация налицо, как налицо и надобность каким-то образом отличать перечисленных лиц при выдаче справок их родственникам, от основной массы. И все из-за газетной заметки. Тут ведь тоже можно спросить: а что надо было сообщать родственникам? Реальную информацию, как, безусловно, предписывали бы директивы органов в предпочитаемой вселенной автора, или газетную? Может ради этого случая надо было издать отдельный приказ? Да нет, конечно.

Несмотря на то, что описанный случай отличается от рассмотренных ранее деталями (в случае Енукидзе и компании речь о фальсификации дат, в случае рассматриваемых автором дел - речь об исключении из процесса фальсификации опубликованных реальных приговоров), суть здесь одна: необходимость как-то зарегистрировать газетную информацию с целью избежания противоречий при выдаче справок.

То есть кейс Енукидзе и компании можно экстраполировать на другие подобные немногочисленные случаи.

Ожидать, что в приказах и инструкциях органов по данному поводу обязательно была бы прописана каждая деталь, несмотря на то, что система работала до любых бумажных приказов - странно. Действительно, приказ 1939 г. даже не унифицировал формулировку, просто сославшись на существующую практику. Аналогично, ни в одной инструкции не прописано, что в делах расстрелянных или картотеках на них должен был как-то отмечаться факт оповещения родственников (что было важно для избежания противоречий). При этом регистрация такой информации прекрасно задокументирована, см. примеры в приложении 2).

Что не все приказы НКВД были без огрех было - или со временем становилось - очевидно, поэтому и выпускались время от времени "заплатки", вроде приказа 1940 г., который теперь упоминал и особый порядок. Еще один пример: приказ № 00112 от 15.03.1937 вводил в действия два Положения, одно из них - "Положение о тюрьмах ГУГБ для содержания осужденных", в котором забыли упомянуть о праве доступа в тюрьму прокуроров, что пришлось исправлять приказом № 00229 от 07.05.1939, которым в п. 9 Положения внесено указание о разрешении входа и проверки тюрем прокурорами (Кузовкин, ук. соч., с. 118, 119).

То есть апелляция к незначительной "дырке" в директивах об оповещении о репрессированных (проигнорирована какая-то доля процента подсудимых ВКВС) опять же никаких далекоидущих выводов сделать не позволяет, а тем более выводов о том, что вся система дезинформации была обречена потерпеть крах.

[Капитанов:] Мало того, практика сокрытия приговоров к ВМН противоречит целям Большого террора, какими бы они ни были. Считая Большой террор, согласно концепции О.В. Хлевнюка [Хлевнюк: 11–23], инициированным высшим партийным руководством демонстративным насилием с целью устрашения общества, невозможно понять цели сокрытия казней, особенно с учетом широкого освещения смертных приговоров бывшим высшим руководителям. Если же рассматривать Большой

Автор утверждает, что указанная практика противоречит любым гипотетическим целям Большого террора, никак не аргументируя этот тезис, за исключением упоминания лишь одной интерпретации. Где разбор "любых", то есть всех известных интерпретаций целей Большого террора и демонстрация противоречия им скрытия массовых расстрелов?

Что касается единственной упомянутой интерпретации, то на указанных страницах обозначенный тезис не встречается, хотя отдаленно схожие элементы и встречаются в книге Хлевнюка (ср. с. 66-67, 85). Но никакого противоречия скрытию смертных приговоров не намечается: для такой гипотетической цели террора, если бы кто-то выдвигал такой тезис, было бы достаточно исчезновения друзей, коллег, начальства, родственников, соседей - в близком кругу, вкупе с демонстративными расстрелами кучки представителей элит (как после показных процессов). Прямая же информация о массовых расстрелах с конкретными цифрами как раз была бы контрпродуктивна. Одно дело - контролируемый страх в том числе из-за неизвестности. Другое - коллективная паника и очевидные сомнения в законности такого рода акции, что могло вылиться в сопротивление.

В главе "На что расчитывал Сталин?" (там же, с. 74-90) Хлевнюк выдвигает следующие тезисы о причинах репрессий (с. 75):

- укрепление своих позиций как вождь и диктатор;

- решение реальных проблем, достижение конкретных политических и социально-экономических целей, преодоление противоречий избранной модели общественного развития.

Конкретно для 1937 года:

- нанесение удара по старым кадрам, приведение к власти нового поколения (с. 75);

- уничтожение инакомыслия, малейшей оппозиционности; обиженных и пострадавших - якобы "пятой колонны" перед угрозой новой войны (с. 82-84);

- (в том числе и для репрессий вообще:) надобность в использовании рабочей дешевой силы (с. 85-90).

В статье "Причины 'большого террора'" Хлевнюк выделяет именно момент с "пятой колонной":

Понятно, что ни одной из перечисленных целей скрытия приговоров к ВМН не противоречит. Откуда же тогда взялось утверждение, что оно противоречит "любой" такой цели?

Здесь автор допускает очевидную логическую ошибку non sequitur: его вывод не следует из его посылок.

Из наличия упоминаний иных сроков заключения в некоем относительно малом количестве воспоминаний не следует даже отсутствие регламентирующих дезинформацию документов НКВД, не говоря уже об устных инструкциях.

Во-первых, наличие даже письменных инструкций никак не означает, что инструкции эти никогда не будут нарушаться. То есть эти случаи можно отнести и на счет тех сотрудников НКВД, которые не полностью придерживались инструкций по разным причинам.

Во-вторых, мы не знаем, когда точно были бы даны письменные инструкции, до существования которых в формулировках вполне мог существовать значительный разнобой, поэтому ситуация, скажем, весны 1938 г. мало что говорит нам о ситуации весны 1940 г. Из того, что письменные инструкции существовали не всегда, нельзя сделать вывод о том, что они не существовали вообще (см. приложение 5).

В-третьих, справки в подавляющем большинстве случаев давались родственникам устно, а человеческая память подвержена искажениям, что общеизвестно, и поэтому если абсолютное большинство свидетельств, упоминающих срок, говорят о 10 годах, а какая-то малая часть о другом количестве, нельзя исключить, что в каких-то из этих случаях речь идет просто об ошибках памяти. Как минимум один прямой пример волатильности памяти приведен в немецком материале о винницком преступлении. Это свидетельство Е. Севериной о том, что о ее муже было сообщено, что он "отправлен в дальний лагерь на Крайнем Севере со строгой изоляцией на 10 или 15 лет". То есть свидетельница уже не помнила точный срок, а через какое-то время он мог бы превратиться и просто в "15 лет".

Уже совокупности этих трех пунктов достаточно, чтобы отвергнуть вывод автора как бездоказательный.

В приказе НКВД 1939 г. значится, что требовалось "сохранить существующий порядок выдачи справок". То есть в этом приказе сама формулировка не дана, хотя из более поздних приказов мы видим, что в качестве основной/предпочитаемой формулировки подразумевались именно 10 лет без права переписки (в них она упоминается как единственная, но подобного рода заявления в инструкциях надо, конечно, воспринимать критически).

До появления формулировки в официальных директивах инструктаж сотрудников мог проводиться либо устно, либо, как минимум, частично с использованием каких-то неофициальных памяток (этот вариант упоминается для полноты, подобные памятки до нас не дошли и, строго говоря, нужды в них не было). В первом случае практика от наличия письменных инструкций по определению не зависела. Во-втором - памятки не имели силу приказа и потому отклонения от них могли случаться гораздо чаще. В обоих случаях на начальном этапе вполне могла допускаться значтельная вариативность формулировок.

Таким образом, весь этот аргумент можно отбросить. Но стоит сделать дополнительные замечания.

Как в ответах родственникам, так и во внутренней переписке по их поводу можно заметить три наиболее часто встречающихся элемента формулировки (наряду со множеством иных): "10 лет"; "в дальние лагеря"; "без права переписки". При этом все три не так часто упоминаются вместе. Чаще всего соединяются "10 лет" и "без права переписки", но возможны различные комбинации, включая и опускание "без права переписки" и даже просто упоминание "10 лет" (как минимум, в некоторых инструкциях; при вопросе о переписке родственникам, конечно, могли заявить об отсутствии права на таковую, так что логика здесь не теряется - эта часть подразумевалась и уже была частью выработанной в НКВД практики, которую, просто, не всегда находили нужным упоминать на письме). Удивительного в этом ничего нет. Как уже отмечалось, даже указ 1939 г. не унифицировал формулировку, то есть оставил ее по сути на усмотрение отвечающих в рамках выработанной практики. Да, последующие директивы выбрали самую частую комбинацию в качестве предписанной, но больший разнобой до письменных инструкций - дело само собой разумеющееся.

Умиляет высказывание автора о том, что "есть и воспоминания родственников репрессированных именно десятилетнем сроке". Они не просто "есть", они представляют из себя подавляющее большинство среди воспоминаний, называющих сроки.

Автор использует в качестве одного из источников альтернативной формулировки роман 1952 г., написанный эмигрантом-коллаборационистом. Романы могут служить свидетельствами о принятых в том или ином обществе общеизвестных терминах или понятиях, чего нельзя сказать об обсуждаемой формулировке на 1952 г. (когда тот факт, что стандартная формулировка содержала именно "10 лет", нельзя еще было назвать общеизвестным и верифицируемым). Романы могут служить свидетельствами и об узусе терминов в определенных организациях, но только если есть основания считать, что автор имел непосредственное знание о таком узусе (например, доказательную силу в данном случае мог бы иметь роман, написанный бывшим сотрудником НКВД). Ни одно из этих условий в данном случае не соблюдается и формулировка в романе может быть в том числе и выдумкой автора. Она не может приравниваться к свидетельским показаниям.

Ссылка автора на статью Редькиной и Назаровой - это, по сути, косвенная ссылка на книгу И. Ильичева Анна Герман. Сто воспоминаний о великой певице (2016; единственный цитируемый по теме в этой статье источник). Непонятно, почему нельзя было сразу сослаться на книгу. В книге цитируется следующее воспоминание Маргариты Унру-Цыгановой (с. 474-475):

Из рассказа Унру следует, что с Анной Герман она знакома не была и черпала информацию из воспоминаний ее матери, Ирмы Мартенс. Причем в другой статье Унру прямо говорится, что Ирма Мартенс говорила о получении ей ответа: "Ваш муж сослан на десять лет без права переписки". Унру была маленьким ребенком, когда ее мать получила информацию об отце.

Действительно, Ирма Мартенс оставила воспоминания, в которых можно прочитать следующее (Ильичев, ук. соч., с. 441):

В воспоминаниях Анны Герман - то же (Анна Герман. Жизнь, рассказанная ей самой, 2013, с. 115):

Таким образом, в указанном источнике 25 лет без права переписки появляются не в "воспоминаниях родственников меннонитов", а всего в одном свидетельстве. Наряду с воспоминанием о фразе "10 лет без права переписки".

Далее приводятся (в обоих случаях почему-то без указания листов) примеры сообщений о фразе 5 и 14 годах без права переписки.

В первом случае речь идет о следующих документах.

Письмо А. Блок Р. Руденко о сыне М. Синькове, 01.06.1955 (ГАХО ф. Р-6452, оп. 1, д. 5276, л. 176):

Письмо Л. Дубновой в УВД Харьковской области о муже М. Синькове, 1989 г. (там же, л. 201):

Из объяснений уже ясно, что первоначальный приговор Синькову был нерасстрельный (и известный родственникам, переписывавшимся с ним). Снова "судили" и расстреляли его уже находившегося в лагере. То есть это был особый случай, который вполне мог оправдать особый подход в глазах выдающего справку лица. Ничего удивительного в этом отклонении нет. Автор этот контекст решил не приводить.

Второй случай касается письма дочери Л. М. Донгаузера Х. Донгаузер 1963 г., в котором она пишет в "Харьковскую УНКВД" (!), что "Лоренц Лоренцов[ич]" был осужден тройкой и выслан на дальные лагеря на 14 лет без переписи" (ГАХО ф. Р-6452, оп. 3, д. 1499, л. 206). Строго говоря, тот факт, что женщина в 1963 г. писала в "УНКВД" и перепутала отчество отца (Лоренцович вместо Михайлович, на что ей был указано в ответе Харьковского УКГБ от 23.07.1963: "Михайловича, а не Лоренцовича", там же, л. 208), не свидетельствует в пользу достоверности конкретных деталей ее повествования.

Но и в ее случае вполне могло быть отклонение формулировки по тем или иным причинам. Как уже указывалось, единичные отклонения от правила не свидетельствуют о несуществовании правила.

Стоит отметить, что предписано было дать Х. Донгаузер реальную дату смерти (там же, л. 209; в предписании используется формулировка "трагически погиб"), что неудивительно, поскольку предписание датируется 23.07.1963, то есть после очередной смены политики оповещения родственников.

Интересно не это, а то, какие еще документы есть в этом деле. Там есть акты о расстреле 5 человек (среди них Л. Моора, л. 14а и И. Цинна, л. 29а) от 20.08.1937. И есть прямые свидетельства фальсификации дат и причин их смерти (среди прочего, ложное свидетельство о смерти И. Цинна, л. 114; предложение о сообщении ложных сведений жене Л. Моора от 06.08.1956 на основании соответствующего указания КГБ № 108сс от 24.08.1955 и указание так поступить, с упоминанием "10 лет ИТЛ", от 07.08.1956, лл. 195, 197; просьба К. Цинн от 02.12.1956 разъяснить противоречие между сведениями, данными ей 10.09.1947 в районном отделе МВД Макарьевского района Костромской области о том, что Цинн жив и освобожден (местонахождение не сказали), и данными от 05.09.1956 о том, что Цинн погиб в 1944 г. от столбняка, л. 199; предложение о сообщении ложных сведений К. Цинн от 08.08.1956 на основании соответствующего указания КГБ № 108сс от 24.08.1955 и указание так поступить, с упоминанием "10 лет ИТЛ", от 08.08.1956, лл. 200, 202; указание ЗАГСу зарегистрировать ложные сведения об И. Цинне, лл. 203-205).

Надо было увидеть все эти документы, опровергающие тезис автора, чтобы найти "аномалию" с "14 лет". А сколько других дел и сотен подобных документов надо было просмотреть, чтобы найти указанные два дела?

И да, при просмотре дел находятся и более серьезные отклонения от канонической формулировки, в частности, обратная формулировка - "с правом переписки".

Итак, единичные отклонения от стандартных "10 лет", вероятнее всего, действительно были. Могли быть и пять, и пятнадцать ("лишь в Баку нам было сообщено, что он попал в дальний этап на 15 лет без права на переписку", 10.04.1956, Джафарли, ук. соч., с. 106), и 25 лет. Основным сообщаемым, то есть стандартным, сроком были, тем не менее, 10 лет, а наличие отклонений говорит об инициативе на отдельных местах, а не об отсутствии основной формулировки. То же касается упомянутых вариантов других элементов формулировки.

Стоит еще раз подчеркнуть, что мы и не можем ожидать полностью унифицированную практику в отсутствие официальной формулировки на уровне приказа НКВД, а это таковая появилась лишь намного позже.

Все это напоминает казус "Параллакса", Сэмюэла Роуботама, известного проповедника теории плоской Земли в 19 веке. В своей книге он опирался на каталог около 2000 маяков, перечисляя "аномалии", несовместимые с конвенциональными представлениями о форме Земли. Пастор М. Брешер в своем опровержении Роуботама, описывает ситуацию так (M. Bresher, The Newtonian system of astronomy; with a reply to the various objections made against it by "Parallax", 1868, pp. 117-118):

Автор долго и неудачно пытается доказать, что немецкая винницкая эксгумация была фальсификацией немцев, а жертвами на самом деле были еврейские жертвы нацистов.

Какое это имеет отношение к главному тезису автора - о якобы отсутствии официальной процедуры дезинформирования родственников - мягко говоря, непонятно. Ведь будь даже винницкая эксгумация от и до нацистской фальсификацией, это никак бы не повлияло на задокументированность практики дезинформации родственников чекистами.

И даже если гипотетически принять, что автор прав, что "впервые было сказано '10 лет без права переписки означает расстрел' в ходе эксгумации немецкими оккупантами в 1943 г. массового захоронения в Виннице", имея в виду, вероятно, публичные заявления (что мы примем, используя принцип интерпретационной щедрости, несмотря на формально неверную формулировку - впервые об этом "сказано" задолго до 1943 г., как обильно продемонстрировано в данной статье), то такой факт имел бы совершенно одинаковый вес в любой интерпретации.

Ведь речь идет о формулировке, которая в сталинском СССР не могла стать частью публичного дискурса. При этом она имела бы шансы стать таковой при любом серьезном ослаблении режима. Так уж получилось, что первым таким ослаблением была немецкая оккупация.

Что тема всплыла именно в связи с открытием захоронений - тоже естественно. Ведь прямых публичных доказательств того, что эта формулировка означала расстрел, на тот момент не было. Например, в берлинском Новом слове можно было найти такие пассажи в 1942 году (Иванов-Разумник (И. Разумник), "Писательские судьбы", Новое слово, № 69 (451), 30.08.1942, с. 4; БГ; nota bene: до немецкой эксгумации 1943 г.):

То есть если бы первые публичные упоминания этой формулировки и ее связи с расстрелом действительно появились лишь при немцах, это вероятный эффект, который не может повлиять на баланс вероятностей.

Теория заговора, потребовавшаяся бы для объяснения того, каким образом эта формулировка, будь она "выдумана нацистами" очутилась во всех представленных и непредоставленных в этой статье советских документах и публикациях, поистине может соперничать с теорией Фоменко о масштабной фальсификации целых периодов истории и потому в серьезном рассмотрении не нуждается - она рушится под весом собственного абсурда.

Разбор аргументов автора о винницкой эксгумации см. в приложении 4. Здесь же стоит упомянуть, что в приложении 5 разобран аргумент автора об отклонениях от "канонической" формулировки в немецких материалах.

Переходим к выводам автора.

На основании изученного материала прежде всего можно сделать вывод, что дезинформирование родственников казненных людей было внутренне "узаконенной" практикой НКВД.

И уже в качестве дополнения к этому выводу нельзя исключить единичные ситуации (исключительно так, поскольку формулировка была предназначена именно для расстрелянных), когда при устном информировании родственников тех заключенных, которые были приговорены к срокам, а не к расстрелу, дававший справку некорректно добавлял слова "без права переписки". Редчайшие - поскольку на сей момент они просто неизвестны.

Самым близким случаем к описанному является разве что такое сообщение Ю. Пятницкой о ее еще сидевшем в тюрьме на стадии предварительного следствия муже (вскоре, впрочем, расстрелянном). Однако никаких выводов о совокупности имеющихся материалов на основании допущения автора сделать нельзя.

Фраза "10 лет без права переписки" отсутствует в известных текстах реальных приговоров и встречается в известных документах лишь в контексте дезинформации родственников. Временное запрещение переписки, применявшееся в качестве наказания в местах заключения, принципиально отличается от непредусмотренного советским УК (или нормативными актами) "приговора" о заключении без права переписки. Упоминание такой дисциплинарной меры в выданных родственникам справках о приговорах - невероятно.

Недобросовестное выполнение обязанностей, признаваемое автором, как раз может объяснять некоторые единичные случаи отклонений от стандартной процедуры, но не основную часть приведенных материалов.

[Капитанов:] Более того, родственник мог сам изобрести благовидный предлог для прерывания связи с заключенным (например, чтобы избежать репрессий), в силу устного характера справок проверить это никак нельзя. Комментарий выше прилагается и к данной гипотезе, которая никак не объясняет совокупность приведенных документов и свидетельств. И в силу письменного характера имеющейся обширной внутренней документации органов о дезинформации, малая часть которой приведена в данной статье верификация в значительном числе случаев как раз возможна, гипотеза же автора является "лишней сущностью".[Капитанов:] Единственное, что можно утверждать на основании рассмотренного материала: организованной унифицированной кампании дезинформации родственников казненных не было, сообщение родственнику о 10 годах без права переписки не означало расстрел. Существование организованной кампании дезинформации родственников казненных задокументировано. Унифицированность кампании на всем ее протяжении не является необходимым условием: первоначально формулировка не была зафиксирована на уровне приказа НКВД и потому наряду с наиболее популярной версией использовались различные варианты и комбинации из стандартных "элементов" ("10 лет", "без права переписки", "дальние лагеря", "Крайний Север" и другие).

Сообщение родственнику о 10 годах без права переписки означало расстрел - за единичными "ненормированными" исключениями, зависевшими от признанной автором недобросовестности некоторых сотрудников органов (и исключения эти могут повлиять на общую картину не более, чем выживание человека, перечисленного в списке расстрелянных, на тот факт, что абсолютное большинство людей в таких списках расстреляны). [Капитанов:] Официальные документы, описывающие применение изучаемой практики дезинформирования, содержат упущения и противоречия:

– никак не регламентируются устные справки, выдаваемые родственниками приговоренных комиссией НКВД и прокурора СССР;

– родственникам расстрелянных по приговорам ВКВС, даже если приговоры опубликованы в прессе, по букве инструкции следует сообщать не о казни, а о заключении на 10 лет без права переписки.

Первоначальная директива 1939 г. опиралась на уже существующую практику, которая, конечно, просто по природе своей включала в себя и "особый порядок", под который (по лучшей интерпретации совокупности всех сведений) подпадали и приговоры к ВМН, вынесенные "двойкой", а директива 1940 г. регламентировала и сообщения в случае этого самого "особого порядка".

Поскольку публикации в прессе учитывать при выдаче справок было так или иначе необходимо, это и делалось бы на практике, независимо от "буквы" инструкции.

[Капитанов:] В воспоминаниях родственников репрессированных не прослеживается единой централизованной кампании дезинформации: всем должны были сообщать срок 10 лет, но на практике уведомляли о заключении от 5 до 25 лет, а иногда срок не называли вовсе. Автор путает централизованность с отсутствием вариативности (из первого не следует второе), игнорирует эволюцию директив (первые известные централизованные письменные директивы не содержат конкретных формулировок, что само по себе означало возможность разных вариантов, включая и неназывающие конкретный срок) и выдает единичные исключения при назывании срока ("от 5 до 25 лет") за некую важную тенденцию, которая, однако, таковой не была (когда срок назывался, в подавляющем большинстве речь шла о 10 годах, что было предписано даже в некоторых типографски напечатанных формулярах). [Капитанов:] Все это дает основания предполагать, что тождество 10 лет без права переписки и казни – это миф. Автор не привел ни одного минимально достаточного аргумента для такого дикого заключения. [Капитанов:] Миф этот был создан нацистами в ходе Винницкой эксгумации с целью уйти от ответственности за массовые расстрелы евреев, он имеет опровержения как в материалах самих нацистов, так и в иных источниках о Винницком расстреле. Это утверждение опровергается огромным количеством документальных материалов, в том числе созданных задолго до винницкой эксгумации, малая часть из которых приведены здесь. Материалы эти широко доступны, что делает вывод автора не более чем довольно наглой и абсурдной попыткой фальсификации истории.

Более того, в статье автор ведет лишь об одной эксгумации - 1943 г, то есть вывод говорит о ней. Значит по смыслу сказанного некий "миф" был придуман нацистами в 1943 г. Но автор знает или должен знать, что первая винницкая эксгумация проведена в 1941 г. - он ведь цитирует соответствующий доклад айнзацкоманды 6 (почему-то не называя его дату), в котором упоминаются и 10 лет без права переписки. То есть автор противоречит собственным источникам.

[Капитанов:] Из сказанного следуют два вывода: 1. Случаи получения родственниками осужденного двух свидетельств о смерти – от болезни в ИТЛ в 1940-е гг. и ВМН в 1937–1938 гг. – следует тщательно изучить. Вероятно, эти люди были осуждены к длительному лишению свободы, ограничены в переписке (о чем и сказано родственникам) и умерли в заключении, а не были казнены. Как показано в приведенных в данной статье материалах, речь в абсолютном большинстве идет именно о расстрелянных людях. Чрезвычайно редкие исключения, основанные на недобросовестности отдельных сотрудников (в частности, описывавших такими словами смерть в тюрьме во время предварительного следствия) не влияют на общую картину.

[Капитанов:] 2. Корпус архивных документов, в которых утверждается тождественность 10 лет без права переписки и расстрела, нуждается в проверке подлинности. Автор умышленно умалчивает о количестве архивных документов, из которых следует такая тождественность, вызывая у неосведомленного читателя впечатление, что все сводится лишь к заведомо неполному списку директив, приведенному им в начале статьи. Вести речь о фальсификации огромного количества документов из многочисленных архивов и о сопутствующем заговоре родственников жертв, не приходится в принципе. И уж тем более не приходится это делать на основании полной логических ошибок статьи, в которой не приведено ни одно минимально достаточное основание для такой "нужды".

Понятно, что появление такой статьи в якобы рецензируемом журнале свидетельствует о недостаточной компетентности как рецензентов, так и редакции журнала, допустившей к публикации тезисы уровня печально известных Фоменко и Носовского, изложенные на уровне плохого школьного сочинения.

Приложение 1: обращения родственников и знакомых в органы и к официальным лицам.

Письмо И. Михунова и М. Михуновой М. Калинину о сыне П. Михунове, 03.01.1938.

Письма во власть. 1928-1939: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям, 2002, с. 392 (БГ).

Письмо Р. Орловой И. Сталину о муже Н. Орлове, 13.02.1938.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 213 (БГ).

Письмо Л. Чуковской А. Вышинскому о муже М. Бронштейне, 16.03.1939.

Солнечное вещество и другие повести, а также Жизнь и судьба Матвея Бронштейна и Лидии Чуковской, 2018 (БГ). Теперь М.П. БРОНШТЕЙН осужден Военной Коллегией Верховного Суда на 10 лет и объявлен врагом народа. Ленинградские прокуроры Шпигель и Розанов сообщили мне, что он преступник, контр-революционер. Но я не верю им. М. Бронштейн был расстрелян 18.02.1938.

В воспоминаниях Чуковской о муже уточняется, что была упомянута и фраза "без права переписки" (Прочерк, 2009):

Письмо Е. Мирошниковой М. Калинину о женихе Б. Станкевиче, 25.03.1939.

Письма во власть. 1928-1939: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям, 2002, с. 444 (БГ).

Письмо М. Смольяниновой И. Сталину о муже Н. Горбунове, 11.05.1939.

"'Не могу добиться справедливости'. Письмо жены Н. П. Горбунова, М. А. Смольяниновой, И.В. Сталину. 1939 г.", Отечественные архивы, № 5, 2005 г., с. 112 (БГ).

Письмо В. Месарош Военному прокурору Киргизской ССР о муже В. Месароше, июнь 1939 г.

Письмо В. Кох в ГВП СССР о дочери Е. Зильберт и муже Л. Кохе, 1939 г.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 122 (БГ).

Письмо К. Ефимовой Главному военному прокурору СССР о брате Н. Ефимове, 03.02.1940.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 116 (БГ).

Письмо О. Столбиной Л. Берии о муже Б. Столбине, 29.02.1940.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 20429, Архивно-следственное дело Б. Столбина П-21759, л. 28.

На приеме в Военной Прокуратуре, мне было сообщено, что муж мой осужден НКВД 9 декабря 1937 г. и выслан на 10 лет лишения свободы в режимные лагеря без права переписки, но что никакого дела моего мужа в Прокуратуре нет и было предложено впредь все дальнейшие хлопоты адресовать лично Вам тов. Берия.

На мой вопрос военному прокурору, жив ли мой муж, мне было отвечено, что 9 декабря 1937 г., т.е. в день вынесения приговора он был жив и с тех пор о дальнейшей его судьбе сведений из режимных лагерей не поступало.

Письмо В. Месарош Л. Берии о муже В. Месароше, 20.04.1940.

В. Воропаева, "Революционный скульптор" (БГ). В 1938 году арестовали Месароша. После этого я четыре месяца не знала, что с ним, и только после четырех месяцев приняли передачу – белье. В июле, августе и сентябре 1939 г. передали ему белье и 5 раз денег. 3 октября меня вызывали в НКВД и передали от него доверенность на получение его зарплаты и госзайма. Тогда мне сказал следователь Пронин: «Ваш муж – контрреволюционер, ему не меньше восьми лет дадут». После этого от меня передачи ни разу не приняли, и я совсем потеряла его. Я еще просила доверенность, но ее не выдали, видимо, из-за его отсутствия.

Через месяц я опять приходила к Пронину. Спрашивала, почему не стали ничего принимать и где он. Пронин отвечал: «Я сейчас не знаю, где он». Я еще раз пришла и просила разрешить передачу. Пронин закричал: «Ему? Никакой передачи нет! Кусок хлеба есть ему и хватит».

Пронин до сих пор работает в НКВД, но уже не следователем. Он кое-что может рассказать, куда делся мой муж. Я все время писала заявления. И наркому Лоцманову, конечно, – все без толку. В январе 1939 г. мне ответили из НКВД письменно: «Ваш муж осужден и выслан на Дальлаг. О себе и своем местонахождении напишет сам».

Я того письма жду год, но до сих пор не получила. Я стала писать всюду: на Дальний Восток, в Северный лагерь, в Гульлаг, в Москву. Через 6 месяцев отвечали с Дальлага, что такого там нет и не было. И также отвечали из Севлага. А из Гульлага никаких ответов на мои заявки до сих пор нет. Здесь, во Фрунзе, в апреле 1939 г. подала заявление на пересмотр его дела. Три месяца обещали, потом сказали, что пересматривать не будут. Писала в Москву 8 раз. Посылали открытки из Москвы, что дело будет рассматривать прокуратура Киргизской ССР. Стала ходить в прокуратуру и просить о пересмотре. 4 месяца обещали, что пересмотрят, а затем прокурор Макаров заявил, что дело осужденных тройкой пересматриваться не будет, а если и будет, то не раньше, как через 2 года.

Когда я спрашивала НКВД, почему же мой муж так долго не пишет, мне отвечали, что он осужден без права переписки. Я хотела выяснить, выслан ли он из города Фрунзе. Писала заявления начальнику тюрьмы. Начальник тюрьмы отвечал письменно, что такого в тюрьме нет и не было. Это он три раза подтвердил. Это неверно, я хорошо знаю от товарища, который с передач, за которые он расписался лично. Я обратилась в отдел мест заключения. Там начальник мне сказал, что такого у них нет на счете, и написал официально.

Я взяла все письма и ответы, которые получила на мои запросы, и показала в НКВД. На это они посмеялись и сказали: «Что мы хотим – скажем Вам, не хотим – не скажем».

28 декабря 1939 года получила письмо от прокурора Киргизской ССР. Пишет, что «по делу мужа Месароша В.Ф. Вам надлежит обращаться к военному прокурору ПВ НКВД Киргизской ССР». Я пошла к нему. Он нашел заявление, спрашивал, где мой муж работал. Сказал, что дело моего мужа к нему не подлежит, т.к. он не военный. Но, что он будет рассматривать его дело, т.к. заявление прислали к нему, а затем сообщит мне результаты... «Я свое заключение напишу в Москву, и окончательно будет решать Москва», – сказал он. Через 10 дней он мне сказал по телефону: «Дело Вашего мужа передал на доследование в НКВД. Закончено будет не скоро». Я ходила к нему и спросила, что это значит, он сказал, что на мое заключение НКВД снова должно вести следствие, на это надо 2–3 месяца. Через некоторое время я опять пришла к нему, прокурор сказал, что следствие будут вести под надзором республиканской прокуратуры. Я очень просила, чтобы он не отдавал дело, потому что на опыте знаю, как относится халатно республиканский прокурор, но военный прокурор ответил, что не военный и осужденный тройкой – относится к ним.

Это было 15 января. 10 февраля я пошла в НКВД, к уполномоченному. Я ему рассказала, в чем дело, он позвонил по телефону, потом сказал, что мы дело получили, не закончено, приходите в конце февраля месяца». Я спросила адрес своего мужа, он ответил: «Приходите завтра, мы Вам скажем». Пришла на другой день, он отвечал, что пока не знает. Пришла на другой день еще, ответил, что пока не закончим дело, адрес не скажем. Потом я опять приходила 25 февраля в НКВД. Приняла меня женщина, открыла книгу и сказала, что «его дело оставлено в силе, значит, при строгом режиме, без права переписки, он находится в северных лагерях». Я задала вопрос: «Когда выяснено это решение». Она ответила, что в конце января. Я без слова, при ужасном чувстве, ушла. Окончательно убедилась, что обманывали меня все и сейчас обманывают. Страшно и смешно, что не успели получить его дело и вести доследование и уже закончили. Стало быть, и судьба людей решается моментально?

Конечно, нет. Это они просто совсем не хотят и не желают заниматься этим делом. Я уверена, что НКВД дело моего мужа ни разу в руки не брало, также и в 1939 году. Год обманывали, а потом военный прокурор сказал, что дело его еще ни разу не пересматривали. На этих днях я пошла к республиканскому прокурору т. Макарову, у кого уже 8 месяцев не была, Макаров закричал на меня: «Что Вы хотите?». Я стала объяснять, но он слова мне не дал сказать, кричит безумно, что: «Я Вам сказал, не ходите, я Вашего мужа освобождать не буду!».

Я вижу, что он просто не знает ничего, просто не хочет разговаривать со мной. Я задала вопрос: «Скажите мне только одно, о ком Вы говорите, как фамилия моего мужа?». Он отвернулся и сказал, что сейчас не помнит, забыл. Обращение прокурора Макарова к людям возмутительно и безобразно. Я ему тогда это сказала. Отношение к делу, когда в делах и бумагах лежит жизнь и смерть людей. А это никого не касается. Я два года хожу, и толку нет. Я уже не знаю, где мне найти правду? Месароша В.Ф. обвиняли в шпионаже. Но это ложь, неправда. Он шпионом не был и не будет. Вообще это обвинение – детская сказка. Частичные обвинения, которые приписываются моему мужу, я знаю от людей, которые были с ним вместе в тюрьме и уже давно освобождены. Моего мужа в октябре из камеры вызвали, и больше его не стало. Если его выслали на Север, то он там не может жить, для него это гибель и это убьет его с самого начала. Мы северный климат не вытерпим, поэтому и из Москвы приехали в Киргизию. Пока жили в Москве – все время болели, а в Киргизии жили здоровые.

Если Месарош В.Ф. погиб, я спрашиваю Вас, должна я и его дети знать, за что пропал их отец и мой муж, или должны мы всю жизнь прожить с таким ужасным пятном? А если в Венгрии узнает рабочий класс, там же его знают, что он сын рабочего-литейщика, первый революционный скульптор – предатель рабочего класса, шпион!! И это войдет в историю? Это в то время, когда я и многие знают, что он настоящий сын пролетариата и честный человек. Также см. другое ее письмо.

Письмо В. Вернадского Л. Берии о Д. Шаховском, 08.05.1940.

"'Просим пересмотреть дело'", Источник, № 6, 1995, с. 89-90.

Письмо Е. Снисаренко Л. Берии о сыне А. Снисаренко, не позднее 26.05.1940.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 19303, Архивно-следственное дело А. Снисаренко П-20716, л. 40 (БГ).

Письмо М. Эдельштейн Л. Берии о муже Г. Эдельштейне, 12.06.1940.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 20106, Архивно-следственное дело Г. Эдельштейна П-21467, л. 27.

Письмо П. Соболевского И. Сталину о сыне К. Соболевском, 1940 г.

Архив НИПЦ Мемориал. ф. 1, оп. 3, д. 4767, л. 76, личная копия посланного письма.

Три года, протекшие со времени ареста моего сына, потраченные на бесконечные просьбы, ходатайства не прибавили ничего сколько-нибудь существенного и определенного в выяснении существования и жизни моего сына. В марте тек. 1940 г. мне сказали (прокуроры Кирпичев, Климов - Кузнецкий мост, № 24): "10 лет без права переписки, режимные лагеря; ст. 58, пункт 10". Там же мне еще сказали: "Режимные лагеря. Не советую Вам никуда подавать никаких заявлений... Все равно все Ваши заявления придут к нам... Придет время, разрешат переписку, и Вы получите ожидаемые сведения". В том же месяце главный военный прокурор т. Гаврилов сказал, примерно, следующее: "Вот дело Вашего сына. Все ясно, он собственноручно подтвердил свою виновность".

Письмо А. Розановой Л. Берии о муже Н. Розанове, вероятно 1940 г.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 7612, Архивно-следственное дело Н. Розанова (БГ).

Письмо З. Яковлевой М. Калинину о муже сестры А. Булине, сентябрь 1943 г.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 53 (БГ).

Письмо О. Базилевич И. Сталину о муже Г. Базилевиче, 23.02.1945.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 33-34 (БГ).

Письмо П. Соболевского Л. Берии о сыне К. Соболевском, 08.03.1945.

Архив НИПЦ Мемориал. ф. 1, оп. 3, д. 4767, лл. 81, 82, личная копия посланного письма.

13-го сентября 1937-го года мы нашли сына в Бутырской тюрьме и сделали ему сейчас-же передачу.

После этого мы потеряли всякий его след. Я сделал соответствующее заявление в Прокуратуру СССР, где в середине октября 1937 г. получил следующий устный ответ: "осужден 13-го сентября 1937 г. на десять дет без права переписки в дальние лагеря". Дата осуждения совпадает с тем днем, когда мы нашли сына в Бутырской тюрьме и единственный раз сделали ему передачу.

[...]

Осенью 1938 года я был на приеме у тов. Кирпичева в так называемой личной приемной тов. Берия. Приняв мое заявление на имя тов. Берия тов. Кирпичев заявил мне успокаивающе однако очень неопределенно: "Если бы Ваш сын не был жив, Вы были бы извещены об этом - он находится в Лагерях Особого Назначения".

Письмо Н. Бенсман И. Сталину о муже Е. Стельмахе, 07.01.1947.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 244 (БГ).

Показания обвиняемой И. Гайстер об отце А. Гайстере, 25.04.1949, 29.04.1949.

И. Шихеева-Гайстер, Семейная хроника времен культа личности, 1998, с. 228, 236 (БГ).

Показания обвиняемой Н. Гайстер об отце А. Гайстере, 21.06.1949.

И. Шихеева-Гайстер, Семейная хроника времен культа личности, 1998, с. 254 (БГ).

Письмо К. Алкснис-Меднис К. Ворошилову о муже Я. Алкснисе, 20.10.1949.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 16 (БГ).

Письма Е. Гогоберидзе А. Микояну от 16.07.1953 и Г. Маленкову, 1953 или 1954 г., о брате Л. Гогоберидзе.

РГАСПИ ф. 17, оп. 171, д. 439, лл. 77, 81 (БГ).

Показания Р. Мелиховой о муже И. Кедрове, 07.09.1953.

Дело Берия. Приговор обжалованию не подлежит, 2012, с. 291.

Письмо Г. Разгон Р. Руденко об отце И. Разгоне, 03.03.1954.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 239-240 (БГ).

Письмо П. Урицкой К. Ворошилову о муже С. Урицком, 12.03.1954.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 283 (БГ).

Письмо М. Зиновьевой К. Ворошилову о муже Г. Зиновьеве, 14.04.1954.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 130 (БГ).

Письмо В. Маневич И. Серову о муже Б. Маневиче, 25.06.1954.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 23373, Архивно-следственное дело Б. Маневича П-24609, лл. 77, 77об.

Письмо Н. Шпет Р. Руденко о муже Г. Шпете, 21.08.1954.

1937-1938 гг. Операции НКВД. Из хроники "большого террора" на томской земле. Сборник документов и материалов, 2006, с. 353 (БГ).Муж мой Густав Густавович Шпет (род. в г. Киеве в 1879 г.) был арестован в Москве в 1935г. и выслан в административном порядке в г. Енисейск на вольное поселение. В декабре того же года он получил разрешение переехать в г. Томск, где в октябре 1937 г. местными органами НКВД был арестован вновь. Как мне сообщили, 9 ноября 1937 г. он был осужден на 10 лет без права переписки.

Письмо Л. Ткалун Н. Хрущеву о муже П. Ткалуне, 30.09.1954.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 258 (БГ).

Письмо Б. Виноградова Р. Руденко об отце Н. Виноградове, 25.01.1955.

Архивно-следственное дело Н. Виноградова на сайте проекта Последний адрес (БГ).В январе 1939г. моей матери сообщили в Прокуратуре СССР о том, что отец осужден Военной Коллегией Верховного Суда СССР к заключению в дальних лагерях сроком на десять лет без права переписки.

До сих пор я ничего не знаю ни о дальнейшей судьбе отца, ни о том, за что он был осужден.

Письмо В. Мейер-Захаровой К. Ворошилову о муже Л. Мейер-Захарове, 24.05.1955.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 204 (БГ).

Заявление М. Валкаун о муже Д. Валкауне, 02.08.1955.

ДА СБУ, Полтава, ф. 7, д. 4690с, л. 25 (БГ).

Письмо А. Ковтюх К. Ворошилову о муже Е. Ковтюхе, 05.02.1956.

"Дорогой наш товарищ Сталин!" ...и другие товарищи. Обращения родственников репрессированных командиров Красной Армии к руководителям страны, 2001, с. 154 (БГ).

Письмо Е. Константиновской в ГВП СССР о муже Г. Константиновском, 5.04.1956.

Архивно-следственное дело Г. Константиновского на сайте проекта Последний адрес. 30 декабря 1937 года мой муж, инженер КОНСТАНТИНОВСКИЙ Григорий Вениаминович, 1885 года рождения, был арестован органами НКВД в г. Киеве.

Выяснить причину его неожиданного ареста мне так и не удалось. В единственной записке, переданной им из тюрьмы, он писал, что ни в чем не повинен. А через три месяца военная прокуратура в г.Киеве в ответ на мои настойчивые запросы сообщила, что он осужден "особым совещанием" к десяти годам лишения свободы без права переписки.

С тех пор прошло 18 лет, и за эти долгие годы я так и не смогла ничего узнать о дальнейшей судьбе своего мужа.

Письмо А. Бузик в ГВП СССР о муже Ф. Бузике, не позднее 05.04.1956.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 31679, Архивно-следственное дело Ф. Бузика П-32938. В Матросской тишине - в справочной дали сведения, что он выслан в дальние лагеря на 10 лет. Прошу пересмотреть и реабилитировать.

Письмо Е. Гампер главному военному прокурору СССР о муже Е. Гампере, 28.08.1956.

Немцы в Прикамье. XX век, т. 1, кн. 2, с. 141 (БГ).

Письмо Н. Масловой в ВК ВС СССР о муже В. Маслове, 1956 г.

Материалы следственного дела В. Маслова на сайте фонда "Последний адрес".

Мой муж МАСЛОВ Владимир Фёдорович 1898 года рождения. 8 марта 1938 году мой муж был арестован НКВД и с тех пор о нём ничего неизвестно, так как он был сослан без права переписки и сказано было сроком на 10 лет, но вот уже прошло 17 лет и до сих пор я о нем ничего не знаю. Письмо Р. Пекуровской прокурору РСФСР о муже Л. Пекуровском, 18.02.1958.

Материалы следственного дела Л. Пекуровского на сайте фонда "Последний адрес".

Мой муж ПЕКУРОВСКИЙ Лев Генрихович, был осужден Спец.коллегией Ленинградского Областного Суда в 1936 году по ст.58 УК, сначала к 3 годам лишения свободы, а затем, как мне сказали - к 10 годам без права переписки.

С тех пор я о нем сведений не имела и судьба его мне неизвестна.

Приложение 2: справки и инструкции о сообщении членам семей ложных сведений, а также официальные сведения о данных справках.

Приведенные примеры - лишь малая часть публично доступных материалов. Раздел может быть дополнен без дополнительных комментариев.

Записка В. Меркулова Г. Димитрову о сообщении жене В. Маркера ложных сведений о его судьбе, 05.08.1939.

Записка прокурора Новосибирской области А. Захарова секретарю обкома ВКП(б) А. Боркову о пересмотре уголовных дел на лиц, осужденных тройкой УНКВД, 15.09.1939.

М. Юнге, Г. Бордюгов, Р. Биннер, Вертикаль Большого террора, История операции по приказу НКВД № 00447, 2008, с. 497-499 (БГ).

Записка 1-го спецотдела НКВД Киргизской ССР начальнику Кировского РО НКВД Киргизской ССР об оповещении Н. Айтматовой о ложной причине смерти ее мужа Т. Айтматова, 22.11.1939.

Р. Хелимская, Тайна Чон-Таша, 1994, с. 60

Инструкции отдела "А" НКГБ СССР о внесении ложной причины смерти В. Горского в картотеку в связи с сообщением их И. Обреимову, июнь 1944 г.

Инструкции отдела "А" НКГБ СССР о об оповещении З. Гильдиной о ложной причине смерти мужа ее сестры И. Райцеса и о внесении этих сведений в картотеку, 1944 г.

И. Воробьёва, "В. И. Райцес - сын "врага народа". К 90-летию со дня рождения", Петербургский исторический журнал, № 2, 2019, с. 255.

[Копия ответа на заявление З. Гильдиной; сведения сообщены ей 07.02.1944.] Согласно указанию начальника отдела “А” НКГБ СССР тов. Герцовского, прошу дать указание объявить гражданке Гильдиной Зое Моисеевне, проживающей в г. Москве по адресу: Старо-Петровский проезд, дом 41 (Огиза), кв. 10, о том, что муж ее сестры Либиной Елены Моисеевны - Райцес Илья Симонович, осужденный в 1938 г. ВК Верховного суда за антисоветскую деятельность, отбывая наказание в лагерях НКВД, умер 9 ноября 1940 г. от крупозного воспаления легких. [Указание заместителю начальника спецотдела свердловского УНКВД.] Прошу в карточке ОСК на осужденного в 1938 г. ВК Верховного суда СССР к высшей мере наказания Райцеса Ильи Симоновича (Архивно-следственное дело № 266028, т. 48) сделать отметку о том, что 7 февраля 1944 г. его родственникам объявлено, что Райцес И. С. умер 9 ноября 1940 г. в лагере НКВД от крупозного воспаления легких, в связи с чем впредь выдавать такие справки.

Записка 1-го спецотдела УНКВД НСО об устном оповещении И. Кучевской о ложной причине смерти ее мужа С. Кучевского, 05.01.1945.

ИЦ УВД Томской области, д. Р-970, лл. 31, 32. Благодарность С. Красильникову за предоставленные документы.
Также см. Право переписки. Связь воли и неволи: о письмах, посылках и свиданиях заключенных советских тюрем и лагерей, 2 изд., 2017, с. 15; С. Красильников, "Из поселка Калининск М. И. Калинину и другим: 'диалог' семьи Кучевских с режимом (1940–1958 гг.)", История в эго-документах: Исследования и источники, 2014, с. 349 (БГ).

Докладная записка КГБ КФССР В ЦК Компартии республики о работе по пересмотру следственных дел, жалоб и заявлений граждан за 1954 г., 28.01.1955.

Неизвестная Карелия 1941-1956 гг., 1999, с. 222, 223 (БГ).

Кроме того, в комитет поступило 189 заявлений от родственников осужденных в 1937 - 1938 гг. бывшими "тройками" к расстрелу с просьбой их розыска. Все эти заявления исполнены, заявителям даны ответы в "установленном порядке", то есть родственникам не сообщалось действительного решения бывших "троек" в отношении осужденных к ВМН. До 1947 г. родственникам осужденных сообщалось, что их отец, брат и т.д. "осужден к 10 годам ИТЛ без права переписки". С 1947 г. сообщалось, что такой-то был тогда-то "осужден к 10 годам ИТЛ и место нахождения его для органов МВД и госбезопасности неизвестно". Вследствие дачи таких ответов от одних и тех же лиц поступали и продолжают поступать заявления с просьбой сообщить жив или нет разыскиваемый.

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Полтавской области о внесении ложной причины смерти Д. Валкауну в учетных карточках 1-х спецотделов МВД СССР и УМВД Полтавской области 30.01.1956 (и др. документы).

ДА СБУ, Полтава, ф. 7, д. 4690с, лл. 23, 27, 28, 32, 33 (БГ).

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Московской области об оповещении А. Снисаренко о ложной причине смерти его брата А. Снисаренко, 12.12.1955.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 19303, Архивно-следственное дело А. Снисаренко П-20716 (БГ).

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Московской области об устном оповещении Э. Лебедевой о ложной причине смерти ее отца Л. Аушпица, февраль 1956 г.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 31448, Архивно-следственное дело Л. Аушпица П-32705, л. 36, 36об.

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Московской области с предложением зарегистрировать ложную причину смерти Г. Эдельштейна, 20.03.1956.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 20106, Архивно-следственное дело Г. Эдельштейна П-21467, л. 96.

Справка Учетно-архивного отдела УКГБ по Московской области об устном оповещении И. Поплавской о ложной причине смерти ее матери А. Поплавской, 11.04.1956.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 42125, Архивно-следственное дело А. Поплавской П-43431, лл. 12, 14, 28.

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Московской области об устном оповещении Н. Филипповой о ложной причине смерти ее отца А. Зильбермана, 14.08.1956.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 32248, Архивно-следственное дело А. Зильбермана П-33511, л. 45.

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Московской области с указанием сообщить ложную причину смерти В. Комаровского его дочери, 22.09.1956.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 61020, Архивно-следственное дело В. Комаровского П-63970, лл. 123, 208, 209.

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Ленинградской области об оповещении родственников о ложной причине смерти Л. Вольфа и регистрации ее в ЗАГСе, 24.11.1956.

Материалы следственного дела Л. Вольфа на сайте фонда "Последний адрес".

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Московской области об оповещении Е. Вейдман о ложной причине смерти ее мужа Я. Фасса, 1956 г.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 22178, Архивно-следственное дело Я. Фасса П-23395.

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Московской области с предложением зарегистрировать ложную причину смерти Э. Беккера и о сообщении ее жене, 28.02.1957.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 23444, Архивно-следственное дело Э. Беккера П-24677, л. 45, 45об.

Записка Учетно-архивного отдела УКГБ по Одесской области с предложением устно сообщить Л. Пацуле ложную причину смерти ее мужа И. Гинчермана, 08.08.1960.

ГАОдО, ф. P-8065, оп.2, д. 3340, лл. 290, 290об, 292, 293.

Там же, д. 3339, л. 276.

Записка УКГБ по Одесской области с предложением сообщить в СОКК и КП для Я. Эстерлиса ложную причину смерти его отца А. Эстерлиса, 05.10.1973.

ГАОдО, ф. P-8065, оп.2, д. 3340, лл. 309-311.

Там же, д. 3339, л. 278.

Записка 10 отдела УКГБ по Московской области 10 отделу КГБ СССР о сообщении ложных сведений о П. Припутне, 14.12.1977.

ГАРФ ф. 10035, оп. 1, д. 42907, Архивно-следственное дело П. Припутня П-44217, л. 91.

Приложение 3: упоминание процедуры дезинформации в документах личного происхождения.

Раздел может быть дополнен без дополнительных комментариев.

Начать можно с дневниковой записи М. Пришвина от 13.10.1938 (M. Пришвин, Дневники. 1938-1939, 2010, с. 188):

Таким образом, подтверждается тот факт, что практика сообщений о заключении "без права переписки" существовала до приказа НКВД 1939 г., который всего лишь узаконил её (действительно, ведь точная формулировка про 10 лет без права переписки вообще не появляется в этом приказе, там всего лишь значится: "В отношении осужденных Военной Коллегией и тройками НКВД (УНКВД) к высшей мере наказания сохранить существующий порядок выдачи справок, производя их выдачу только через 1 Спецотделы"; что под этим подразумевалось - объясняется в более поздних документах).

В записях В. Вернадского (ум. 06.01.1945), подготовленных им для автобиографии мы также видим упоминания данной процедуры.

В материале "Хронология 1937 г." (В. Вернадский, Собрание сочинений в 24 т., т. 21, Дневники В. И. Вернадского 1935–1939 гг., 2013, с. 167; запись от 13.07.1942; АРАН ф. 518, оп. 2, д. 48, л. 159):25 февраля 1937 года арестован и сослан в дальние лагеря муж Наташи Шаховской [–] 10 лет без права переписки [–] Михаил Владим[ирович] Шик, священник.

На самом деле 26.09.1937 Шик был приговорен тройкой к расстрелу, а 27.09.1937 расстрелян.

В материале "Хронология 1939 г." (Вернадский, ук. соч., т. 21, с. 525; запись от 27.09.1940; АРАН ф. 518, оп. 2, д. 48, л. 180об):

Также см. письмо Вернадского Берии о Шаховском.

В дневнике за 1942 г. (В. Вернадский, Собрание сочинений в 24 т., т. 22, Дневники В. И. Вернадского о (1940–1942 гг.), 2013, с. 360; запись от 04.02.1940; АРАН ф. 518, оп. 2, д. 21, л. 55):

Есть в материалах Вернадского и информация, из которой следует сообщение ложных сведений родственникам расстрелянных.

В материале "Хронология 1940 г." (Вернадский, ук. соч., т. 22, с. 40; запись от 27.10.1940; АРАН ф. 518, оп. 2, д. 49, л. 5):

Но мы знаем, что Шаховской был расстрелян 15.04.1939, что засвидетельствовал соответствующий акт.

Из дневника П. Н. Филонова (Павел Филонов. Дневник, 2000, с. 438; БГ):

Из дневника его матери Е. Тетельман, как описано в статье о А. Серебрякове (Н. Слепкова, "Историк Зоологического музея Анатолий Эсперович Серебряков (1890–1938)", Историко-биологические исследования, т. 13, № 3, с. 67; БГ):

Первым был арестован брат Анатолия Эсперовича - Пётр Эсперович Серебряков. Имущество его было конфисковано и частично уничтожено. Серебрякова писала: "в ночь с 11 на 12 февраля увезли Петю. Через дней 7–8 узнала, что он находится в тюрьме на ул. Воинова. Разрешено ежемесячно вносить 60 р.». Однако деньги вскоре перестали принимать: "Не могу примириться, как мне сказали в 'Бюро пропусков', на 10 лет без права переписки".30.11.1938 (там же, с. 67-68):

И далее (там же, с. 68):

При этом, как и в случае В. Заварова, за этой формулировкой скрывался не расстрел, а смерть в тюрьме (там же, с. 68):

Однако о смерти мужа М. Серебряковой (в отличие от матери) сообщили уже в 1939 г., и 02.02.1939 даже выдали свидетельство о смерти с верной датой, как причину указав "воспаление легких" (там же).

Из дневника жителя Архангельска Ф. Н. Паршинского (Война. Запечатленные дни 1941–1942 гг. Дневники и документы, 2005, с. 58, 120; БГ)

7 сентября [1941 г.]
День солнечный, хотя облака часто заслоняют солнце. Ветер не ощущается. В 16 ч. +17,5 °С. Встретил Шлейфера. А Игнатий Емельянович Минин с 1937 г. исчез бесследно. Митрофанов тоже исчез бесследно. Беленький [пропал] без вести! Даже женам не сообщают, где их мужья! Это - не варвары! Нет! Это - строители социализма, герои социалистического труда!

[...]

12 декабря [1941 г.]
После ночного снегопада в 6 часов ярко светит луна сквозь мглу воздуха. Тихо. Мороз визжит под ногами. В магазине № 11 хлеба много. Народу тоже много, но паники уже нет, хлеба больше, чем покупателей. Беленькая ускорила мне получение хлеба: она стояла человек на 25 впереди меня. Спасибо ей. Ее муж осужден на 10 лет без права переписки за защиту синагоги. Мученик за веру.

Из дневника В. Стеженского (Солдатский дневник. Военные страницы, 2005, с. 63; БГ): 6.07.42.

Несколько дней у нас новый помощник разведки - Петровский, сын бывшего председателя Ленсовета. На фронте с начала войны, был ранен. Парень вроде неплохой, но очень нервный, с психом. Я только сегодня узнал, почему он такой: отца недавно арестовали. Десять лет без права переписки. Так что обижаться на его нервную систему было бы глупо. Когда он психует, я стараюсь отвлечь его чем-нибудь и уж тем более не подливать масла в огонь. Вспоминаю уехавшего помощника Малофеева. С ним можно было иногда отвести душу.

Из дневника Э. Филипович (От советской пионерки до челнока-пенсионерки: мой дневник, 2000, с. 40; БГ):

Из дневника Л. Шапориной (Дневник, т. 2, , с. 253, 318; БГ):

Из записки Натальи Игнатьевны Дружининой о бедствиях семьи, написанной не ранее 1941 г. (Л. Дзиговская, "Михаил Андреевич Дружинин: 'Испытания не только не кончались, а идут crescendo'", Духовный арсенал, № 4 (6), 2021, с. 135; БГ):

Из письма историка и краеведа В. Смирнова от 30.04.1938 (Е. Хатанзейская, Советский город в экстремальной повседневности: Архангельск в эпоху индустриализации и Второй мировой войны 1929-1945 гг., 2021, с. 127; БГ):

Приходится пить до дна горькую чашу. Я часто говорю себе, видя окружающее, это еще не худшее, что с нами случилось. Вот мать двух детей без куска хлеба, отец куда-то выслан, и 6 месяцев нет известий... Вот старуха, которую никуда не берут на работу, муж – образованный человек – пилит дрова в концлагере гдето (без права переписки), вот наша бывшая хозяйка – муж кончил 5-летний срок и пропал... Я мог бы много привести таких примеров только из судеб лиц, которых знаю.

Приложение 4: анализ утверждений о немецкой вине за раскрытые в 1943 г. винницкие могилы.

Автор пытается опровергнуть тот факт, что немцы раскопали именно трупы жертв сталинских репрессий.

Согласно ему, за таковые были выданы в основном еврейские жертвы нацистов.

Этот тезис фундаментально нелогичен.

Вероятность того, что нацистам вообще пришла бы в голову фантастическая с судебно-медицинской точки зрения идея выдать не подходящие ни по возрасту захоронений (в основном 1937-38 гг. против 1941 г.), ни по внешним признакам (при достаточной сохранности в результате жировосковой транформации как минимум часть мужского еврейского населения можно было бы легко распознать; действительно, евреи были и среди жертв Большого террора в Виннице и троих из них удалось распознать русскому врачу, участвовавшему в немецкой акции, о чем немецкие публикации, конечно, умолчали; И. Малинин, "Массовые убийства НКВД (Винница)", Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. 2012, 2012, с. 184), ни по нанесенным ранениям жертвы вместо того, чтобы просто раскопать имевшиеся на тот могилы настоящих жертв репрессий (которых, как мы знаем, было не менее 13 тысяч, см. Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 1, 2006, с. 51), стремится к нулю.

Более того, мы знаем, что среди раскопанных не было детей (о чем речь еще пойдет ниже), что также значительно снижает вероятность того, что речь о типичных еврейских жертвах нацистов.

[Капитанов:] Всего было раскопано три захоронения, самое удаленное из которых – во фруктовом саду в Долинках – находится в городской застройке, всего в 1,8 км от расположенного в центре города здания Винницкого УНКВД, а самое ближнее – в парке культуры и отдыха, примыкающем непосредственно к зданию УНКВД [Amtliches: 9]. Однако на расстоянии всего 3–4 км от здания НКВД начинаются лесные массивы, более подходящие для тайных захоронений; расположение расстрельных рвов в черте города указывает скорее на демонстративную казнь оккупантами, чем на секретную казнь сотрудниками НКВД.

Известные места захоронений нацистами евреев Винницы:

- в Пятничанском лесу были убиты и захоронены жертвы двух самых больших акций 19.09.1941 (кроме евреев Замостья) и 16.04.1942;

- в районе Тяжиловского кирпичного завода были 19.09.1941 убиты и захоронены несколько тысяч евреев Замостья;

- около 1000 евреев были, по-видимому 13.09.1941, убиты в районе Шереметки и Медвежьего ушка;

- евреи-пациенты психиатрической больницы, убитые осенью 1941 г., захоронены либо в карьере на берегу реки Вишенка, либо на кладбище больницы;

- какое-то количество евреев, убитых летом 1941 г., захоронены на территории Пятничанского кирпичного завода;

- какое-то количество евреев-военнопленных были убиты на территории лагеря военнопленных.

Ни винницкий парк отдыха и культуры, ни фруктовый сад у Литинского шоссе, ни кладбище у Литинского шоссе в качестве доказанных достоверными источниками мест захоронений евреев-жертв нацистов нигде не фигурируют.

При этом демонстративный расстрел в центре города не мог бы остаться незамеченным и был бы отмечен многочисленными свидетелями, чего, однако, не случилось. Уже из этого можно сделать вывод, что могилы в данных местах не являются делом рук немцев.

Стоит отметить, что массовые расстрелы евреев на оккупированных советских территориях, как правило, не были "демонстративными". Уничтожение евреев считалось гостайной (geheime Reichssache), за чрезмерную публичость казней неосторожных палачей даже наказывали. Здесь полезно полностью прочитать документы по делу И. Рёттгермана (РГАСПИ ф. 17, оп. 125, д. 250, лл. 4-20об).

При этом понятно, что "на Востоке" нацисты не так заботились о своем имидже, как, скажем, в Западной Европе. Поэтому акции, не будучи в общем случае намеренно демонстративными, тем не менее, становились известными, были секретом Полишинеля. Из зрелища идущих куда-то колоннами евреев, которых больше потом никто не видел, другие местные жители делали соответствующие выводы. Скрыть сам факт казни было, таким образом, довольно сложно. Но именно демонстративных поголовных казней евреев (включая женщин и детей) при всем народе нацисты старались избегать - как минимум, в городах.

Поэтому выбор парка культуры и отдыха как места прилюдного уничтожения тысяч евреев нацистами чрезвычайно маловерятен.

И, как указывалось, он оставил бы неизгладимый след в показаниях очевидцев.

Но все, что пока удалось найти на этот счет, это свидетельство немецкого солдата Эрвина Бингеля, которое подробно разобрано отдельно. Из него не совсем понятно, имеется ли в виду именно парк культуры и отдыха, но откровенная ложность свидетельства делает этот вопрос третьестепенным.

Пропаганда о расстреле в парке, однако, просочилась в воспоминания некоторых свидетелей, не бывших очевидцами.

Одно свидетельство, точно упоминающее расстрел в винницком Парке культуры и отдыха - свидетельство Якова/Янкеля Пекаря от 10.07.1969. Он рассказывал о большой акции 16.04.1942, когда тысячи евреев Винницы были собраны на городском стадионе и из них были отобраны полезные немцам специалисты и работники (среди которых был Пекарь). Оставшиеся евреи, включая жену и двух детей Пекаря, согласно ему, повели в окружающий стадион городской парк к уже раскопанным ямам и там расстреляли (BArch B162/7374, Bl. 145). Уже по короткому описанию Пекаря - всего несколько предложений, посвященных расстрелу - понятно, что очевидцем его он не был, очевидцы в подробных свидетельских показаниях так кратко не описывают гибель своей семьи. И действительно, оставшихся начали погружать в грузовики, а отобранных специалистов повели в городскую тюрьму или повезли в еврейский лагерь в военном городке, видеть, что произошло бы с остальными, у них не было возможности (см. свидетельства бывших на стадионе Иосифа Бурдана от 26.08.1969, ibid., Bl. 187; Соломона Голяка от 11.09.1969, Bl. 197; Якова Каца от 17.09.1969, Bl. 201; Мейлиха Плиха, который присутствовал при расстреле в Пятничанском лесу, от 29.09.1969, Bl. 212; Самуила Герценштейна от 29.09.1969, Bl. 218; Абрама Белграя от 29.09.1969, Bl. 225; Лейба Мильмана от 13.10.1969, Bl. 231; Аврума Левияша от 13.10.1969, Bl. 235; Соломона Люмера от 13.10.1969, Bl. 244; Исаака Приказчика от 13.11.1969, Bl. 288; Лейба Шайна от 17.11.1969, Bl. 296-297). Йоханн Баманн, руководитель шупо в Виннице, ответственный за охрану на стадионе, показал 29.06.1967, что отобранные специалисты были уведены в первую очередь, что привело оставшихся в беспокойство (они давили на кольцо охраны); Баманну кто-то сообщил о расстреле и он сам поехал за город, где стал свидетелем "ужасных сцен" (BArch B162/7369, Bl. 224). Также см. свидетельство Зои Меламуд далее.

То есть Пекарь позже просто узнал про советскую версию происхождения могил в парке и почему-то ее принял (хотя большинство свидетелей, пусть и не будучи очевидцами, говорили именно о расстреле в Пятничанском лесу, куда поехали грузовики). Самое прямое доказательство того, что Пекарь не был очевидцем расстрела, находится в его показаниях 1945 года (недатированное коллективное заявление Я. Пекаря, Ф. Балмазии, Ц. Винокур в материалах 1945 г., ГАРФ ф. 7021, оп. 54, д. 1236, л. 59):

16го апреля 1942 года на стадионе убили зверски моих близких родных свыше 40 человек и я, Пекарь, один, как специалист-портной, оставшись в живых, в истерике, в слезах спросил жандарма: "за что вы нас убиваете?" на что я получил от него лаконический отв.: "выполняем приказ фюрера Гитлера" (будь он проклят!) То есть первоначально он вообще думал, что убийство совершено на стадионе. Таким образом, доказательной ценности это утверждение Пекаря не несет.

В свидетельстве Р. Виленской (22.06.2014; опубликовано 02.07.2014) также говорится про евреев Винницы: "Такой сделали ров в Парке культуры и всех расстреляли очень быстро". Однако Р. Виленская также не была очевидицей, так как эвакуировалась в июле 1941 г.

Это же касается и также стоящего в одиночестве утверждения Лейба Мильмана (в уже упомянутом протоколе) о том, что и для первой большой акции 19.09.1941 евреев собирали на стадионе (что противоречит всем остальным известным источникам), а оттуда вели колоннами к кладбищу у Литинского шоссе. Все остальные свидетели, которые указывали место расстрела, говорили о Пятничанском лесе и ничего не говорили о сборах на стадионе (на стадион евреев массово в первый раз собрали в декабре 1941 г. для регистрации, во второй раз перед расстрелом 16.04.1942; оба раза евреи приходили на стадион сами, тогда как во время сентябрьской акции их насильно отлавливали по домам). Впрочем, Мильман сам подчеркнул, что очевидцем не был, так как прятался вместе с семьей (BArch B162/7374, Bl. 229, 230). Таким образом и его свидетельство никак не помогает привязать жертвы на кладбище к нацистам.

Что же касается огороженного фруктового сада с тиром в Долинках, то тут неизвестны даже упоминания в свидетельствах неочевидцев (официальные сообщения, одно из которых рассмотрено дальше, в эту категорию не попадают).

Интересно, что в сообщении не упомянут тяжиловский расстрел. Но он, по крайней мере, зафиксирован первичными материалами комиссии (свидетельство Я. Спивака, ГАРФ ф. 7021, оп. 54, д. 1236, л. 36). При этом в делах ЧГК, посвященных нацистским преступлениях в Виннице (ГАРФ ф. 7021, оп. 54, дд. 1236 и 1341) никаких свидетельств в пользу вины нацистов именно в трех массовых захоронениях, обнаруженных этими нацистами, нет, несмотря на очевидный интерес советской стороны.

Где именно в Пятничанском лесу происходили расстрелы 19.09.1941 и 16.04.1942? На месте расстрелов и массовых захоронений был возведен мемориал, который расположен на бывшей ул. Максимовича, около домов 18 и 24 (улица Максимовича была переименована в улицу Праведников мира 15.09.2022). Описывая местоположение возведенного после войны памятника жертвам местный исследователь писал об "улице Максимовича на краю Пятничанского леса, где евреи Винницы были убиты в 1941 и 1942 годах" (С. Вайнштейн, Винница отражаемая и не отображаемая, 2017, с. 142). Сами Долинки изначально были овражистой местностью на Литинском (ныне Хмельницком) шоссе, в райное современной остановки "улица Праведников мира". То есть Пятничанским лесом обозначался именно лесной массив, практически непосредственно примыкавший к Литинскому шоссе и к Долинкам (ср. немецкую карту Винницы 1943 г.).

Историк Ф. Винокурова пишет ("Евреи Винницы в период нацистской оккупации 1941-1944 гг." в: "Євреї в Україні: історія і сучасність". Матеріали міжнародної науково-практичної конференції, 2009, с. 402-403; ср. со свидетельством М. Соколова, Насильство над цивільним населенням. Вінницька область. Документи органів держбезпеки. 1941-1944, 2020, с. 492):

Между фруктовым садом, который граничил с юго-восточым углом Пятничанского леса (если судить по немецкой карте 1943 г.), на пересечении нынешних улиц Подлесной и Арабея, и местом расстрела евреев около 800 м по прямой линии. Если верить немецкой карте, то место расстрела было в лесистой местности.

Зеленый круг - фруктовый сад, красный круг - место захоронения.

Точно так же абсолютное большинство свидетелей акции 16.04.1942 говорили о расстреле евреев в Пятничанском лесу (хотя стоит отметить, что большинство из них не являлись ее очевицами).

Изначально советские органы госбезопасности, видимо, носились с идеей свалить вину за расстрелы в саду на немцев со всеми формальностями, по типу катынского дела. Например, 10.03.1944 подполковник ГБ Сидоров писал Судоплатову (там же, с. 39):

Тут автор сообщения играл на относительной близости двух мест расстрела. Подтверждение этим бездоказательным заявлениям обещалось "при освобождении г. Винницы от немецких оккупантов". Но в отличие от катынского дела, в Виннице советские власти не стали устраивать "сеанс разоблачения" немцев (возможно, не стали связываться с выдачей трупов 1937-38 гг. за трупы 1941 г. и с подготовкой свидетелей - сложный случай, поскольку заставлять лгать пришлось бы непричастных людей, а убедить винничан в том, о чем они даже не слышали, хотя и должны были, вроде публичного расстрела в городском парке, было бы сложно - легче было просто не ворошить тему).

В любом случае, обещанные доказательства в виде свидетельств местного населения так и не появились на свет - неизвестны ни публичные свидетельства о расстреле "в тире", ни просто свидетельства о расстреле во фруктовом саду.

Утверждение о том, что НКВД мог бы закопать тела где-то еще, в каком-нибудь лесу в нескольких километрах от города, не указывает на вину нацистов. Надо показать не то, что где-то якобы были места получше, а что выбранное место не было достаточно хорошо с точки зрения чекистов.

При сравнивании предполагаемого выбора нацистов с предполагаемым выбором чекистов нельзя сказать, что чаша весов склоняется в сторону нацистов. Те обычно расстреливали евреев у могил и в городах старались не делать этого демонстративно, то есть мотив проводить такой расстрел подальше от центра у них был более веский, чем у НКВД, которому на этом участке надо было всего лишь захоронить тела, а не проводить сам расстрел (который проводился на территории комплекса НКВД относительно тихим малокалиберным оружием при заведенных моторах, дополнительно заглушавших выстрелы).

Аргумент о лучшей альтернативе учитывает лишь один аспект - удаленность от центра города. Но он далеко не единственный.

Во-первых, организация спецобъекта в гуще леса - это дополнительные затраты, финансовые и людские.

Речь шла не об одноразовой акции, как, например, в случае с расстрелом небольшого количества узников Орловской тюрьмы в спешке осенью 1941 г., так что спецобъект должен был быть достаточно большим и охраняемым, а логистика продумана для многочисленных групповых расстрелов и/или захоронений.

Если спецобъект строился в густом лесу, должна была быть организована массивная вырубка леса и выкорчевывание корней. Если использовать предстояло какую-то большую поляну, которые, обычно, наперечет и известны жителям окрестных поселений, что ослабляло бы конспирацию, все равно к ней должна была вести какая-то дорога, и чем дальше в гущу леса, тем больше затраты на ее прокладку.

Если спецобъект использовался и для расстрелов, а не только для захоронений (а всего лишь для захоронений это, как представляется, слишком большие затраты), то огорожена должна была быть со всей вероятностью не только непосредственно расчищенная территория спецобъекта, но какой-то значительно больший участок леса.

Логистика доставки тоже должна была быть продумана. Должны ли были в лес доставляться живые заключенные или трупы? Если трупы, то должна была быть проложена дорога для грузовиков. Если можно себе представить, что чекисты кое-как могли захоронить в лесу пару сотен трупов без дорог, используя лишь тропинки и физическую силу заключенных, то в масштабе многих тысяч трупов и многочисленных массовых расстрелов такое себе представить уже практически нельзя.

Если же доставлялись живые заключенные, которые бы выгружались на опушке леса (снова уменьшение конспирации), то, как минимум, должна была бы быть организована удобная тропа, по которой ночью можно было бы удобно вести многие десятки заключенных с минимальным риском побега.

Во-вторых, строительство охраняемого, огороженного спецобъекта в гуще леса само по себе могло вызвать вопросы и любопытство. Как и частые поездки грузовиков в лес, выгрузка людей ночью при свете фонарей (если не организована дорога для грузовиков).

В парке же, тем более открытом лишь в 1936 г., обустраивание территорий было естественным процессом и потому могло служить легендой для огораживания тех или иных участков и вряд ли само по себе могло вызвать лишние вопросы.

И действительно, по информации профессора-коллаборанта Малинина, садик на территории парка был "в тот период временно закрытый под видом реконструкции его для 'парка культуры и отдыха'" (И. Малинин, "Массовые убийства НКВД (Винница)", Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. 2012, 2012, с. 191). Малинин хоть и принимал участие в немецкой винницкой акции 1943 г. в качестве эксперта, но ненавидел обе диктатуры и писал и о преступлениях нацистов, в том числе и против евреев. Ничего невероятного в ограждении территории нет, и поэтому даже в отсутствие прямых нейтральных источников это можно принять в качестве рабочей гипотезы до доказательства обратного.

В-третьих, предполагаемый недостаток садика в парке культуры и отдыха одновременно был и преимуществом: парк вплотную прилегал к территории здания УНКВД, на которой и производились расстрелы. То есть вывоз трупов упрощался. Вывоз производился, конечно, ночами, когда огороженная территория парка была закрыта для публики. Чекисты выбрали точку примерно в 600 метрах от здания УНКВД, а не в 3-4 км, что вполне можно понять, учитывая масштабы операции.

Контраргумент про разложение трупов в массовых захоронениях и сопутствующие проблемы неубедителен: не имевшие до этого опыта с таким количеством трупов люди могли в начале не думать о санитарной проблематике (им было важнее быстро найти место для выполнения неотложного задания) и надеяться на химические обеззараживающие средства (именно такую самонадеянность мы видим в истории массового уничтожения евреев нацистами, когда во многих лагерях уничтожения трупы сначала захоранивались, что в результате приводило к огромным санитарным проблемам и даже расконспирации).

Все вышеперечисленные доводы не означают, что захоронения в лесу были невероятны. Речь о том, что у обоих вариантов есть свои плюсы и минусы, и далеко не очевидно, что у принимавших в 1937 г. решение чекистов плюсы и минусы лесного захоронения обязаны были перевесить плюсы и минусы захоронения в парке.

Что же касается двух остальных участков для захоронения, то использование существовавших кладбищ также вписывалось в практику НКВД. Например, в Харькове почти 7 тысяч трупов расстрелянных были захоронены на еврейском кладбище, одном из двух спецобъектов местного УНКВД, что прекрасно задокументировано (уголовное дело ГВП № 159, т. 1 (нумерация на 1993 г., копия в Катынском Музее в Варшаве), лл. 41, 144, 144об (и др.), 233):

В Виннице не помешали даже несколько свидетелей, заметивших нечто с их точки зрения подозрительное (их свидетельства есть в AM).

Огороженный же фруктовый сад был на отшибе и, как признано в вышепроцитированном советском документе, там был устроен тир, что само по себе было удобным поводом для возведения забора.

Место захоронения во дворе тюрьмы НКВД, раскопанное еще в августе 1941 года (BArch RW 2/145, Bl. 102; BArch RW 2/148, Bl. 273-279), в особых комментариях также не нуждается.

То есть все выбранные НКВД участки уже подходили для поставленной задачи - захоронения трупов; абсолютное большинство расстрелов проводилось не на местах захоронений, судя по отсутствию большинства гильз (еще один факт, мало совместимый с виной немцев, так как те, как правило, расстреливали именно на месте). Переносить все в лес не было необходимости.

Таким образом, совокупность данных если и склоняет чашу весов в сторону чьей-то вины, то, скорее, в сторону НКВД.

[Капитанов:] 6420 из 9432 погибших были застрелены безоболочечными пулями калибра 5,6 мм. Оружие под данный патрон в СССР применялось только в качестве учебного, спортивного или охотничьего, в НКВД оно табельным не было. В Германии же во время войны трофейные малокалиберные винтовки ТОЗ-8 и 9 использовались как табельное оружие под наименованиями Kleinkalibergewehr 205(r) и 206(r) [Gander: 254]; вооружались этим оружием полицейские подразделения, репрессировавшие гражданское население. Таким образом, сотрудник НКВД мог использовать малокалиберную винтовку для казни, но шуцман украинской вспомогательной полиции был это сделать обязан – иного оружия у него могло не быть.

Кроме убитых малокалиберным оружием и тупыми твердыми предметами, в раскопах обнаружены 2557 человек, убитых неизвестно чем. Таким образом, оружие, убившее более четверти жертв Винницкого расстрела, оккупанты предпочли скрыть, и единственное возможное объяснение этому – это было табельное оружие вермахта.

Автор фальсифицирует утверждения немецкого отчета. 6420 - это не число застреленных пулями калибра 5,6 мм, а число трупов с более чем одним огнестрельным ранением (AM, S. 28). Стоит подчеркнуть: необязательно именно убитых этими пулями.

Дело в том, что в могилах были найдены и 395 трупов с разможженными черепами (AM, S. 45, 85). Эти повреждения были нанесены не вместо выстрелов, а в дополнение к ним. Но автор, очевидно не разобравшись в первоисточнике, посчитал, что это число надо добавлять к 6420 "застреленным", ибо только так можно вывести некое число остальных случаев, хоть отдаленно похожее на число автора.

При этом 9432 - (6420+395) = 2617, а не 2557, то есть тут вкралась и арифметическая ошибка, хотя по сравнению с остальным - это мелочь, пусть и показывающая в очередной раз безалаберное отношение автора к данным первоисточников.

(Можно предположить, что автор, кандидат технических наук, перепутал 395 и 365 (как он это сделал в интернетной заметке), затем отнял 6420 и 365 от 9342 (вместо 9432) - в результате чего получил 2557.)

Стоит привести пространные выдержки из АМ. Из судебно-медицинского отчета проф. Г. Шрадера о ранениях (AM, S. 28, 31):

                        Место обнаружения I    Место обнаружения II    Место обнаружения III

Двойной выстрел                        3345                    1869                     1126
Тройной выстрел                          50                      19                        9
Четырехкратный выстрел                    1                       1                        -

И из выводов (ibid., S. 85): 5. За исключением небольшого числа случаев, на всех трупах имелись выстрелы в затылок, а именно - в большинстве случаев двойные выстрелы, в 78 случаях - тройные и дважды - четырехкратные выстрелы. Выстрелы были направлены отчасти в полость черепа, отчасти в шейный отдел спинного мозга и приводили почти исключительно к слепым ранениям. Обнаруживалось заметно большое количество отрикошетивших от наружной поверхности костей черепа пуль. В качестве боеприпасов использовались безоболочечные свинцовые пули калибра 5,6 мм, что также подтверждалось наличием неповрежденных патронов, найденных среди трупов. Этот вид боеприпасов часто обладал очевидно недостаточной пробивной способностью, чем и объяснялось наличие в большинстве случаев множественных выстрелов в отношении отдельных жертв. Там, где не представлялось возможным выявить огнестрельные ранения, это объяснялось отсутствием условий для их фиксации вследствие далеко зашедшего разложения трупов.

6. Выстрелы в затылок производились с максимально близкого расстояния, во многих случаях — в упор, что было доказано отчетливыми признаками выстрела с близкого расстояния. Однако в целом ряде случаев они не могли привести к мгновенному смертельному исходу, как следовало из направления раневого канала, который не затронул жизненно важные центры.

7. Дополнительно к выстрелам в затылок, в 395 случаях обнаружилось размозжение черепа вследствие воздействия тяжелого инструмента для нанесения ударов, что в конечном счете и послужило причиной смерти. Размозжения затрагивали в основном боковые части головы, однако неоднократно - также и лицевой скелет, и, очевидно, были причинены упавшим на землю еще живым жертвам, что позволяли установить отчетливые следы прижизненного кровоизлияния. Наблюдение первое: нигде в тексте не говорится, что только 6420 трупов имели огнестрельные ранения из оружия калибра 5,6 мм. Наоборот, этот калибр прямо прилагается ко всем трупам, на которых удалось установить такие ранения, то есть на абсолютном большинстве.

Наблюдение второе: действительно, для 3012 (а не 2557) "остальных" дана не точная количественная, а качественная разбивка по следующим категориям:

- трупы, для которых из-за степени разложения невозможно было определить огнестрельные ранения (небольшое количество исключений, "bis auf wenige Ausnahmen");
- трупы, для которых можно было установить как минимум одно огнестрельное ранение, но нельзя было исключить второе или третье (существенное количество, "in erheblicher Zahl");

- трупы, для которых можно было установить, что огнестрельное ранение было только одно (остальные).

Скорее всего, авторам дополнительная разбивка просто показалась несущественной. В любом случае, большинство трупов (за редкими исключениями), согласно отчету, имели установленные огнестрельные ранения калибра 5,6 мм.

Таким образом, ни в коем случае для "остальных" 3012 присутствие огнестрельных ранений калибра 5,6 мм не является, согласно немецкой публикации, неизвестным. Оно установлено для абсолютного большинства трупов, даже если не приведено точное число редких исключений.

Вывод: хотя абсолютно точное число трупов, для которых можно установить как минимум одно огнестрельное ранение из оружия калибра 5,6 мм, привести по немецкой публикации невозможно, тем не менее, согласно ей, их число намного превышало 6420 и составляло абсолютное большинство. То есть выводы автора статьи основываются на ложном прочтении первоисточника.

Автор ссылается на оружейную энциклопедию Гэндера и Чемберлена для подтверждения своего утверждения о том, что "в Германии же во время войны трофейные малокалиберные винтовки ТОЗ-8 и 9 использовались как табельное оружие под наименованиями Kleinkalibergewehr 205(r) и 206(r)". Однако в указанном источнике указанные винтовки вообще не упоминаются (очередной из многих примеров того, что статья писалась спустя рукава). При этом они, безусловно, упоминаются в немецкой классификации трофейного оружия Kennblätter fremden Geräts (Heft 1, D50/1 Handwaffen vom 20.03.1941, 1942, S. 230, 231; добавлены в классификацию 01.06.1942), но непонятно, что из этого должно следовать.

Автор упирает на табельность или нетабельность оружия калибра 5,6 мм как на существенную часть аргумента (мол, в НКВД "оно табельным не было", а вышеупомянутые винтовки у немцев были табельными). При он не уточняет, что именно он имеет в виду под табельностью. Если он имеет в виду, что это было оружие, положенное по статусу участникам тех или иных немецких или коллаборационистских частей, то никаких доказательств этого автор не приводит.

Если же он имел в виду, что это не более чем констатация того факта, что оружие было официально учтено в той или иной ведомости, в данном случае в классификации трофейного оружия, то встает вопрос, чем такая "табельность" помогает его аргументу. Учет в классификациях ничего не говорит о частоте реального использования или о его цели (а основным использованием данных винтовок в указанной немецкой классификации была учебная стрельба). Да и добавлены в эту классификацию эти винтовки были лишь после рассматриваемых событий, то есть табельными у немцев в этом смысле на момент этих массовых расстрелов эти винтовки не были.

Более того, если речь идет всего лишь об учете в тех или иных ведомостях и классификациях, то недоказанным остается и утверждение автора, что в НКВД такое оружие не было табельным. Могли его использовать для тех же учебных стрельб? Могли. И такое оружие было бы официально учтено и подпадало бы под такое специфическое определение "табельности".

То есть упоминание табельности в статье - не более, чем манипуляция.

Стоит подчеркнуть, что речь здесь не об использовании указанного оружия какими-то немецкими или коллаборационистскими частями. Мы вполне можем, для упрощения аргументации, принять, что кто-то где-то это конкретное трофейное оружие вполне официально использовал, включая каких-либо шуцманов. Речь о том, что автор, вполне очевидно, пытается показать, что использование этого оружия частями "третьего рейха" для массовых расстрелов было более вероятно, чем использование его НКВД. Но ничем, кроме "табельности", это утверждение не аргументирует: в частности, не приводит реальных данных о частоте использования этого оружия теми частями, которые наиболее вероятно произвели бы расстрел, если бы он был произведен немецкой стороной.

Утверждение автора о том, что "сотрудник НКВД мог использовать малокалиберную винтовку для казни, но шуцман украинской вспомогательной полиции был это сделать обязан – иного оружия у него могло не быть", опять же, вызывает лишь недоумение. Автор признает, что НКВД мог использовать указанное оружие - тут дискуссии нет. Но что должно означать утверждение о том, что шуцман использовать ТОЗ-8 или 9 был обязан? Что все шуцманы были оснащены такими винтовками и других им не полагалось? Для такого утверждения обязателен источник, который автор не предоставляет.

Или же автор имеет в виду тривиальное утверждение "если шуцману выдали такое оружие, и другого у него не было, то именно выданное он и был обязан использовать"? Это больше похоже на замысел автора (учитывая добавление "иного оружия у него могло не быть" - то есть подразумевается, что другое оружие быть все-таки могло), но что должно доказывать такое утверждение? Ведь оно так ничего и не говорит нам о том, с какой вероятностью эти гипотетические шуцманы были бы этими винтовками вооружены. То есть все сводится к тривиальному суждению: оружием такого калибра могли расстреливать части "третьего рейха".

Более того, предположим даже, что какой-то части выдали только ТОЗ-8 или 9 и в обычных ситуациях они могли использовать только их. Распространяется ли логика "обязаны были использовать" на случай специального задания, каковым был любой массовый расстрел? Конечно нет, специально для таких случаев могло быть выдано оружие, для такого расстрела более пригодное. То есть логика автора не работает от начала и до конца.

Ну и немаловажный момент: немецкое расследование показало, что большая часть трупов имела несколько огнестрельных ранений, а несколько сотен - размозженные черепа, так как при выстреле из малокалиберного оружия даже в упор одна пуля со значительной вероятностью не убьет человека сразу.

Как бы выглядела картина расстрела по сценарию, предложенному автором? Жертву держат, а стрелок обеими руками несколько раз стреляет из винтовки в упор в затылок.

ТОЗ-8 - однозарядная винтовка. После каждого выстрела, в том числе несмертельного, ее надо перезаряжать. ТОЗ-9 - магазинная, на 5 патронов. Процесс стрельбы из нее описывется так:

В обоих случаях процесс для потокового массового расстрела ненужно громоздкий и прибегать к нему имело смысл только при отсутствии выбора или если какие-то причины для использования перевешивали недостатки.

Помимо мелокалиберных винтовок, НКВД вполне мог расстреливать свои жертвы и из "спортивного" нагана 5,6 мм (система Нагана-Смирнского). Здесь не требовалось задействование обеих рук, в барабане было 7 патронов и единственным неудобством была вероятность того, что одного патрона будет недостаточно для убийства. Так что уже исходя из логистических соображений эта система была более пригодна для потоковых расстрелов, чем указанные винтовки. Автор, заметим, не утверждает, что такие пистолеты использовались немцами (действительно, их было произведено всего 3,5 тыс).

Метод убийства в Виннице аналогичен основному методу убийства в Тирасполе (И. Четвериков, А. Палмарь, Р. Романов, Имя на камне. Последний бастион: Опыт комплексного изучения массовых захоронений жертв политических репрессий 1937–1938 годов (по материалам раскопок на бастионе "Владимир" Тираспольской крепости), 2024, с. 114-117; БГ):

Найденные и тщательно исследованные могилы 1937-1938 гг. в бастионе "Владимир" с останками около 4,5 тыс. человек по найденным документам удалось датировать с точностью до дня. Таким образом, использование НКВД малокалиберного оружия для массовых расстрелов является доказанным фактом и, естественно, не может служить аргументом против вины НКВД. Скорее наоборот.

Стоит подчеркнуть, что приведенные выше соображения о методике стрельбы не исключают использования малокалиберных винтовок при расстрелах. Более того, мы знаем, что они использовались в определенных случаях (например, НКВД в Житомире: "Мелкокалиберной винтовкой разрешено пользоваться для расстрелов, но мы редко ими пользуемся, а в данном случае это было сделано потому, что у нас не хватало патронов, и нам АХУ выдало мелкокалиберные патроны", Эхо Большого террора, т. 2, 2018, с. 283). В данном случае использование малоподходящего оружия объяснялось обстоятельствами.

Но у немцев на первых этапах вторжения проблем с патронами не было, они расстреляли сотни тысяч евреев без каких-то проблем со снабжением и вероятность того, что им (или их прокси) приходилось бы прибегать к такому малоэффективному способу, мала.

Ну и самая большая проблема для автора: шуцманы хоть и помогали при расстрелах, но стреляли и немецкие члены айнзацкоманды и батальонов полиции. То есть гипотеза автора опять же мало что объясняет.

Если тип применённого оружия вообще может служить аргументом, то он свидетельствует скорее о вине НКВД, нежели немцев.

К сожалению, весь аргумент об оружии в статье представляет из себя нелогичную, плохо сформулированную словесную мешанину, из которой в отношении обсуждаемого тезиса ровно ничего не следует.

Утверждение, что "оружие, убившее более четверти жертв Винницкого расстрела, оккупанты предпочли скрыть, и единственное возможное объяснение этому - это было табельное оружие вермахта" противоречит первоисточнику и сфабриковано автором.

Число найденных женских трупов ничему не противоречит. Тут, кстати, стоит заметить следующую находку (AM, S. 118):

Это совпадает с известным modus operandi житомирского УНКВД (Эхо Большого террора, т. 2, 2018, с. 280, 281, 285, 286, 296):

Очевидно, в винницком УНКВД нравы не особо отличались.

Отсутствие же найденных детских трупов прямо свидетельствует против того, что речь об известных расстрельных акциях против евреев.

В качестве контраргумента автор выдвигает упоминания о детских трупах в оккупационной прессе, в частности, в газете Набат ("По предварительным подсчетам в этих могилах погребено несколько тысяч убитых органами НКВД украинцев обоего пола и среди них большое количество детей.") и За Родину ("Выкопано несколько тысяч трупов рабочих и колхозников, в том числе многих женщин и детей, расстрелянных НКВД обычным способом - пулей в затылок.").

Таких сообщений было, конечно, еще больше. И их объединяют два свойства: чрезвычайная краткость ("дети" упоминаются одним предложением, а потом "забываются") и отсутствие какой-либо, хотя бы минимальной конкретики.

Этот факт говорит сам за себя. Автор статьи не нашел ни одного опубликованного газетами "свидетельства очевидца" с описанием таких трупов (не говоря уже о фотографиях). Таким образом, речь идет не более чем о кратковременной пропагандистской газетной утке.

Появилась ли эта утка вследствие чьего-то пропагандистского переусердствования (ср.: "Международная комиссия [...] установила новое обстоятельство злодеяния: большая часть убитых была похоронена заживо" в заметке "Винницкая трагедия", Мелитопольский край, № 63 (171), 11.08.1943, с. 4), либо же (и) в результате "сломанного телефона" (искаженные разговоры о найденных в могилах детях тех или иных людей; ср.: "Корреспондент рассказывает, что одна мать нашла в массовой могиле своих 5 детей, которые были убиты потому, что ее старший сын прислал ей письмо из-за границы, куда он убежал" из заметки "Сербский журналист у массовых могил в Виннице", Двинский вестник, № 39, 04.08.1943, с. 4) - не так важно. Понятно, что эти крикливые бульварно-пропагандистские заметки без малейшей конкретики в принципе доказать наличие детских трупов в могилах не могут. Как они не могут доказать наличие "сотен тысяч трупов в Катыне [sic] и Виннице" ("Цена крови", Двинский вестник, № 35, 21.07.1943, с. 4).

Автор верно говорит о том, что эксгумация была публичной, поэтому скрыть наличие детей было бы невозможно, они бы появились в многочисленных свидетельствах (а не только в кратких упоминаниях в пропагандистских заметках). При этом не говорили о наличии детских трупов в могилах даже признавшие свою "вину" подсудимые на софийском процессе в 1944 г.

А раз эксгумированные "дети", вопреки ожиданиям, появляются исключительно в бульварной пропаганде и в вынужденном свидетельстве Юрашека, которое мы еще разберем (он ложно свидетельствовал о том, что это трупы евреев, поэтому дети появлялись автоматически), то на самом деле их там не было.

Утверждение автора, сводящееся к тому, что немцы скрыли наличие детских трупов, потому что они противоречили картине Большого террора, как ее знаем мы на сегодняшний момент, довольно комично. Такое "послезнание", конечно же, не было бы фактором в 1943 г. и никакого скрытия детских жертв не было бы. Естественно, если бы дети там были, то их с огромной вероятностью использовали бы в пропаганде о кровавом ГПУ в первую очередь. А что немецкие пропагандисты никак якобы наличия детей в могилах не чурались - как раз и доказывается упомянутыми заметками из подконтрольной им прессы.

Таким образом, состав жертв совместим именно с Большим террором, а не с известными массовыми расстрелами евреев в Виннице.

[Капитанов:] Офицер вермахта Эрвин Бингель [Yad Vashem Studies: 283–299], находясь в плену, дал показания об увиденной им массовой казни в парке культуры и отдыха местных евреев (включая женщин и детей) украинскими парамилитари под руководством офицеров СС.

В свидетельстве Бингель называет себя офицером вермахта (оберлейтенантом) и капитаном 2-й роты 783 батальона 12 армейского корпуса. Он рассказывает, что его рота прибыла в Винницу 12 сентября, в Умань 15 сентября (где был расстрел евреев), а затем 80 % роты должны были возвратиться в Винницу для расчистки территории аэродрома, где 22 сентября они стали свидетелями расстрела 28000 винницких евреев. При этом роту тоже задействовали, события происходили недалеко от квартир роты, а Бингель отснял целиком две пленки, документируя события: "Эти снимки тоже сохранились до сего дня, и их можно получить в любое время".

После этого в неуказанный день была еще одна повторная акция по уничтожению 6000 евреев Винницы, за которой Бингель наблюдал из окна, из которого был виден городской парк. Акция началась в 10:15 и проводилась конной украинской милицией, вооруженной пистолетами, ружьями и шашками. Акция проводилась неорганизованно, палачи гонялись "за живыми людьми, за невинными детьми, матерями, стариками", которые были застрелены или зарублены. К цистерне для воды в городском парке свозили трупы евреев со всей округи, складывали в цистерну слоями и засыпали хлорной известью. Всего было 213 трупов. По окончании акции отверстие в цистерне было замуровано кирпичами.

Помимо фотографий, были составлены доклады, подписанные свидетелями.

Через какое-то время Бингель прочитал в газете, что в городском парке Винницы найдены 213 трупов, по всей вероятности, жертв ГПУ, что якобы подтверждалось экспертами "из Прибалтики, Польши, Бельгии, Голландии, Норвегии и с Балкан ", фамилии которых приводились.

Бингель поехал к бывшим квартирам роты и увидел "те самые трупы, что два месяца назад были замурованы в этой цистерне. В том не было никакого сомнения".

Бингель и группы его сослуживцев решили сохранить улики. В частности, сбор материалов был поручен лейтенанту Зигфриду Бергеру, которого Бингель назвал одним из свидетелей. В числе других свидетелей Бингель назвал Ханса Буркардта и Хайнца Руппенталя. Все свидетели "приняли активное участие в сборе улик и производстве фотоматериалов".

В рамках Нюрнбергского процесса Бингель был допрошен советским обвинителем Ю. Покровским 27.12.1945 (док. СССР-111; Б2). Он заявил, что родился в 1912 г. (немецкий вариант: "17.02.1912") и был командиром роты. Далее он рассказал о расстреле в Умани, который теперь датировался не серединой сентября, а началом ноября. Колонны евреев перед расстрелом ... "пели 'Стенька Разин' и другие грустные русские народные песни".

Рассказал и о Виннице: он и его люди были расквартированы вблизи городского сада, однажды услышали крики и стрельбу, из окон увидели, как за жертвами гнались эсэсовцы, полевая жандармерия и полиция, трупы захоронили в колодце недалеко от бараков роты (в немецком варианте: "Zysterne"). На вопрос, сколько было убито людей, последовал ответ, что около колодца свалено 138 трупов (в немецком варианте: "около 138 трупов"). Среди расстрелянных были преимущественно мужчины, было некоторое число женщин, а детей вообще не было.

Есть и недатированное свидетельство Бингеля, ставшее документом NO-5301 (для малых нюрнбергских процессов; Б3).

02.09.1941 Бингелю был дан приказ оцепить городской сад в Виннице вместе с 4-й ротой. Указ надо было выполнить 04.09.1941. Акция началась в 5:30, колонны евреев прибывали, пев русские песни. Евреи должны были сдавать ценности у стола и раздеваться. Расстрел проводился организованно у заранее выкопанного рва. Прибыли ваффен-СС и полевая полиция с автоматами. Среди жертв были даже двух-трехнедельные младенцы. В тот же день евреи, попытавшиеся сбежать, были застрелены украинской милицией и замурованы в цистерне около городского сада.

4 месяца спустя, то есть в середине января 1942 г., гражданская администрация открыла цистерну. Трупы были выставлены на обозрение местных жителей как жертвы ГПУ. Международные эксперты, врачи из балтийских и балканских стран, это подтвердили. "Советские официальные лица опровергли эту историю, и я это могу лишь подтвердить с чистой совестью".

Рота прибыла в Умань 13.09.1941, 16 сентября был снова дан указ об оцеплении. Ротой Бингеля была 4-я рота.

Уже на основании анализа содержания этих трех свидетельств, свободно доступных в интернете, можно сделать определенные выводы.

1. 22 сентября 1941 г. (Б1) никакой большой акции в Виннице не было, она состоялась 19 сентября (в Пятничанском лесу и в Тяжилове). Впрочем, при воспроизведении точных дат свидетели любят делать такого рода ошибки, это одна из типичнейших аберраций памяти, поэтому само по себе это ничего не доказывает. Но вот в Б3 акция в городском саду (парке) проходит 4 сентября. Согласно Б1 она произошла уже после большой акции 22 сентября.

2. Противоречие по поводу даты уманского расстрела не численное, а хронологическое (было оно между двумя поездками в Винницу, где-то в середине сентября; или намного позже?). При этом сдвиг нигде не объясняется.

3. Бингель был командиром 2-й (Б1) или 4-й (Б3) роты?

4. Согласно Б1 и Б3, среди жертв в городском парке были дети, согласно Б2 (данному в присутствии советского обвинителя) - детей не было (причем описание в Б2 полностью соответствует немецкому материалу о преступлении в Виннице: большая часть - мужчины, детей нет; только вина переложена на немцев).

5. Должна ли была рота оцеплять место расстрела в парке (Б3) или узнала о расстреле случайно (Б1, Б2)?

6. Как же проводилась акция в парке? Началась она в 5:30 (Б3) или 10:30 (Б1)? Была хаотичной (Б1, Б2) или организованной, за исключением сбежавшей группы (Б3)?

7. Ответы о количестве жертв, якобы замурованных в цистерне, курьезны сами по себе. Первый ответ - 213 трупов. Откуда такая точность? Второй ответ - "около 138" трупов. "Около 138" - это само по себе противоречие. Ну и эти по неизвестной причине точно названные числа не совпадают в двух свидетельствах.

8. Дата акции в городском парке в Б1 не называется, но она жестко привязана к немецкой пропагандистской кампании вокруг Винницы: трупы лежали в цистерне 2 месяца перед тем, как быть использованными для кампании. То есть получается расстрел произошел где-то в феврале-марте 1943 г. Понятно, что совершенно ничего о таком выдуманном расстреле неизвестно. В Б3, с другой стороны, трупы используются через 4 месяца после расстрела и дается более-менее точная дата - середина января 1942 г. Задолго до реальной пропагандистской кампании весны-лета 1943 г.

9. Никаких сведений о нахождении "213" трупов, подтвержденных экспертами из разных стран, конечно же, не было. Сообщения касались гораздо большего количества трупов. И трупы доставались не из какой-то "цистерны", а из могил.

Цистерны действительно встречаются в свидетельствах о винницких расстрелах. Вот из одного приговора по делу о преступлениях участников 45-го резервного полицейского батальона (05.08.1971; JuNSV, Bd. 36, S. 80-81):

Таким образом, речь идет не о парке культуры и отдыха.

10. Никаких якобы имеющихся фотопленок и докладов свидетелей, конечно же, в реальности найдено не было.

Уже можно сделать вывод, что показания Бингеля - противоречивая мешанина, в том числе касательно его показаний о якобы взваливании вины за расстрелы на НКВД. И полагаться на эти показания просто нельзя.

Но это лишь начало.

В 1959 г. в журнале Yad Vashem Studies (vol. 3, pp. 283-299) было опубликовано свидетельство Бингеля, данное им в августе 1945.

Западнонемецкие следователи сразу начали расследование по двойному комплексу Умань-Винница (см. BArch B162/5342-5344). В свидетельстве Бингеля был особо ценный для такого рода расследований длинный список имен преступников с подробнейшими характеристиками. Например:

Или:

Следователи стали добросовестно пробивать имена по базам данных и сразу же столкнулись с трудностями. 26.06.1959 комиссар уголовной полиции Роберт Вайда (известный по Ульмскому процессу) писал (BArch B162/5342, Bl. 22):

В связи с упомянутыми в допросе свидетеля Бингеля от 15.08.45 на страницах 10–12 сотрудниками СС Виллерсом, Кольхаммером, Юнгхансом, Йоахимом, Бенке, Хайдеманном, Маркхубером, Круцеком и капитаном полевой жандармерии Вольфом, нами уже были запрошены имеющиеся личные дела в Центре документации. Следует заметить, что вышеупомянутые лица в списках званий СС не значатся.Одновременно шел поиск Бингеля. Сначала была найдены два его сослуживца - Хайнц Руппенталь и Ханс Буркхард, которых Бингель в 1945 назвал надежными свидетелями преступлений. Они подтвердили некоторые общие элементы показаний Бингеля (например, о расстреле в Умани). Но в основном Бингеля они опровергали.

Буркхард заявил, что ничего о расстреле 4 сентября в городском саду не знает. Более того, вообще не знает ни о каких расстрелах в Виннице (в отличие от Умани), ни в каком оцеплении в Виннице он не стоял. Имена эсэсовцев и полицейских из списка Бингеля ему неизвестны. Еще он поведал, что, насколько он знает, Бингель оставался оберефрейтором и никогда не был оберлейтенантом (офицером) или командиром роты. Бингель был сослуживцем Буркхарда в роте Беккера. Он отверг историю Бингеля про якобы сбор сведений о расстрельщиках и вспомнил, что Бингель был однажды наказан за ношение не принадлежащего ему железного креста 1 класса (ibid., Bl. 120-125; 28.08.1959).

Руппенталь подтвердил, что в 1942 г. Бингель все еще был оберефрейтором в 3 роте, где был и Руппенталь, никогда, конечно, не был ее командиром и дал ему примечательную характеристику ("Бингель был хорошим товарищем. У него была привычка постоянно преувеличивать и хвастать. Я всегда называл его 'Мюнхгаузеном'"). Бингель был шофером, в основном возил дрова. О расстрелах в Виннице и Умани Руппенталь якобы знал лишь с чужих слов, имен Георг Виллерс и Фридрих Вольф он не слышал (ibid., Bl. 126-128; 03.09.1959).

Одним словом, ключевые свидетели Бингеля его не поддержали.

Наконец, был найден и 19.09.1959 допрошен сам Бингель. Весь протокол на немецком и переведенные отрывки, касающиеся Винницы, в переводе даны в приложении 7.

Стоит привести здесь ключевые моменты с комментариями.

1. Бингель никогда не был оберлейтенантом, офицером или командиром 2-й или 4-й роты, он был оберефрейтором в 3-й роте под командованием Беккера. То есть свидетельства 1945 г. не просто содержат ложь по этому поводу, а прямо-таки начинаются с нее.

2. Бингель родился 22.09.1915, а не 17.02.1912, как в Б2.

3. В батальоне Бингель оставался до января 1942 г., после чего не мог служить по болезни. Тогда же он был отправлен в Германию и больше на фронт не возвращался. Таким образом, он никак не мог вживую видеть тела, выставленные на показ в Виннице в 1943 г.

4. Бингель отсидел срок еще в "рейхе" за ношение офицерской формы с непринадлежащими ему наградами. После он ушел на подпольное положение из-за воровства и мошенничества. Сидел и в послевоенной ФРГ (по справке Земельного управления уголовной полиции Баден-Вюртемберга от 29.09.1959, "согласно имеющейся здесь выписке из реестра судимостей прокуратуры г. Висбаден, Бингель имеет судимость в виде 8 лет каторжной тюрьмы за повторную кражу и повторное мошенничество, и отбывал оставшуюся часть наказания сроком в 729 дней с 08.07.1957 по 06.07.1959 в исправительном учреждении Цигенхайн", ibid., Bl. 119).

5. После ареста американцами в 1945 г. они якобы приняли Бингеля за оберлейтенанта Бингеля, участвовавшего в расстрелах в Аахене, и относились к нему, как к военному преступнику. После того, как он объяснил, в каком батальоне он был, его якобы обвинили в расстрелах евреев Винницы и Умани, на что он тогда возражал, что только участвовал в оцеплении. Однако теперь он отказался и от показаний об участии роты в оцеплении.

6. Точно так же он полностью отказался от всего составленного им списка эсэсовцев и полицейских, якобы организовавших расстрелы ("Придумывание мною этих имен произошло потому, что во время многочисленных допросов чиновники (CIC) снова и снова требовали от меня называть имена, а частично я даже подвергался побоям, потому что мне сначала никакие имена не приходили в голову").

И более конкретно он подтвердил, что Георг Виллерс и Фридрих Вольф, чьи подробные описания приведены выше, полностью вымышлены. Также вымышлен Зигфрид Бергер, которому якобы был поручен сбор сведений о расстрельщиках.

Представьте себе, как Бингель сидел и выписывал эти подробные фиктивные характеристики на огромное количество "людей".

7. Рота, в которой служил Бингель, была расквартирована не у какого-то парка, а на старом винницком аэродроме, недалеко от лагеря военнопленных (который рота охраняла), что логично.

8. Бингель дал новое, гораздо более стройное описание виденного им расстрела евреев. Особенно интересно описание того, где именно происходил расстрел. Бингель направлялся из лагеря военнопленных в расположение роты у аэродрома неподалеку, увидел колонны евреев, направлявшихся ко рвам. Это значит, что Бингель стал свидетелем расстрела в Тяжилове.

9. Бингель прямо заявил, что это единственный расстрел, который он видел в Виннице. Таким образом, он отказался от изначальных очевидно фантазийных показаний 1945 г. о расстреле в городском парке.

10. По сути, Бингель отказался от большей части своих ранних показаний ("Все остальные данные, которые я в свое время поведал перед союзной комиссией, верны только в пунктах, касающихся расстрела" (вероятно, не имеются в виду детали, значительная часть которых выдумана, а сам факт расстрелов), "Я тогда много нагородил вокруг того, что действительно видел, и при этом называл имена, которые мне просто приходили в голову, чтобы меня оставили в покое").

Итак, первые показания Бингеля являлись по сути просто фейками, несмотря на то, что Бингель действительно являлся свидетелем расстрела евреев. То, как Бингель изменял свои показания под советскую версию (не только поместил все действие в городской парк вместо тяжиловской окраины, но и убрал из них детей при допросе Покровским, чтобы было похоже на немецкое описание находок жертв НКВД) показывает, что он хотел в этом смысле быть полезным. Он прямо упоминает советские "разоблачения" немецкого "фейка", вероятно, желая, чтобы на него обратили внимание. Может быть видел для себя какой-то шанс в тех условиях, в которых находился в американском плену, стать из "военного преступника", подвергающегося побоям, разоблачителем преступлений.

Доказательную ценность имеют лишь показания 1959 г., но они никак не подтверждают утверждения автора статьи. При этом информация о проблематичности показаний Бингеля публично доступна, но автор ее никак не упоминает.

[Капитанов:] В справке начальника 4-го Управления НКГБ СССР П.А. Судоплатова сообщалось о массовых расстрелах на западной окраине парка культуры и отдыха зимой 1941/42 гг. Таким образом, о точном месте одного из массовых расстрелов винницких евреев в СССР было известно до немецкой эксгумации. Как справка, которая в сборнике, в котором она опубликована (и на который автор почему-то не ссылается), датируется "Не ранее 1 декабря 1943 г." (Без срока давности: преступления нацистов и их пособников против мирного населения на временно оккупированной территории СССР в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., т. 2, 2020, с. 276) может доказывать, что эта информация стала известна до немецкой эксгумации весны-лета 1943 г., автор не объясняет.

Дополнительно можно подметить, что когда речь идет о расстрелах евреев, Судоплатов их прямо так и называет, в этом же пункте он пишет о расстрелах "советских граждан, арестованных гестапо" (там же, с. 277). Видимо, чтобы оставить окно возможностей открытым. При этом при массовых расстрелах евреи не "арестовывались" гестапо.

Далее автор ссылается на свидетельство М. Соколова "о массовых казнях евреев в сентябре 1941 г. в районе Долинок, в котором располагался фруктовый сад – еще одно место немецкой эксгумации". Но Соколов, конечно же, ничего не сказал о расстрелах во фруктовом саду. Он упомянул отправление евреев в Долинки, в район пороховых погребов. Это место, где можно было войти в Пятничанский лес, в котором казнили еврев, как мы уже видели. Да, и фруктовый сад был тут неподалеку (и даже по пути), но свидетельство Соколова никак не противоречит признанному (в том числе и ЧГК) факту расстрела в лесу и вывести из него подтверждение расстрела во фруктовом саду невозможно.

[Капитанов:] Члены болгарской делегации, приглашенные на Винницкую эксгумацию, после войны предстали перед судом и дали показания о постановочном характере раскопок и опознания. Конечно, если они хотели жить (либо получить более мягкое наказание), других вариантов у них не было. Их менее удачливого хорватского коллегу Людевита Юрака загребский военный суд вообще приговорил к смерти.

Одним из подсудимых был Марко Марков, лжесвидетельствовавший в Нюрнберге о якобы немецкой фальсификации в Козьих Горах, хотя, как мы знаем, фальсификация там была именно советская, ради сокрытия факта расстрела польских военнопленных НКВД в 1940 г. Его, конечно, чудесным образом вообще освободили от наказания.

Понятно, что такого рода показательные процессы не имеют доказательной силы в пользу вины немцев.

То же касается двух других свидетелей, которых упоминает автор:

Два члена «Зондеркомиссион Винница», организовавшей рассматриваемую фальсификацию – К. Гронер и Ф. Юрашек – дали показания о том, что в действительности убитые были расстреляны оккупантами, трупы пролежали в земле не более полутора лет, среди убитых были дети, а «опознание» проводилось на основании заявлений завербованных местных жителей о том, что их родственники якобы расстреляны НКВД. Действительно, а что должны были сказать такого рода свидетели в руках советских органов? Что они тогда говорили правду, и виновен НКВД? И что стало бы со свидетелями (в данном случае - обвиняемыми) после таких показаний? Ситуация ведь была бинарная - либо это трупы расстрелянных советской стороной, либо немецкой. Третьей опции, включая незнание, у этих свидетелей не было.

Их приговорили к 10 годам, а могли бы и к 25. (А в период первых допросов смертная казнь еще не была отменена.)

То есть мы имеем ситуацию, когда свидетели, независимо от того, кто расстреливал, с наибольшей вероятностью давали бы те же самые по сути показания о виновности немецкой стороны. То есть доказательной силы они иметь не могут.

Это же касается и показаний Юрашека (и только его) о том, что из могил изъято до 8 тысяч "трупов мужчин, женщин и детей".

Как мы уже выяснили, трупы детей при раскопках найдены не были, то есть уже этим замечанием свидетельство Юрашека дискредитируется. Но это не единственный дискредитирующий момент в его свидетельстве.

Так, 14.05.1947 Юрашек заявил:

Наблюдение первое: указанный Юрашеком возраст трупов противоречит любой версии (6-8 месяцев до апреля 1943 г. - это август-октябрь 1942 г.), и его собственным более ранним показаниям (15.01.1947: "По состоянию трупов я заключил, что они находились в земле не более двух лет и следовательно расстрелы произведены были в 1941 году. Более точную дату я не могу указать...").

Наблюдение второе: утверждение, что якобы Бутц открыто сообщал о вине немцев среди немецких офицеров, противоречит свидетельствам ассистента Бутца Людвига Шнейдера (которого также заставили свидетельствовать о немецкой вине и даже менять показания под удобную советской стороне на конкретный момент времени версию), который обильно свидетельствовал о якобы фальсификациях Бутца, но ни разу не упомянул, что Бутц ему рассказывал о немецкой вине.

Более того, Бутц своим поведением действительно вызывал недовольство некоторых коллег, что одновременно показывает, что элемент правды в показаниях Юрашека есть, но что, тем не менее, показания Юрашека об открытых признаниях Бутца невероятны. Дело в том, что командир айнзацгруппы Б Хорст Бёме 12.08.1943 написал на Бутца целый донос, в котором, в частности, сообщал (Barch R 9361-III/519666):

Артур Небе частично согласился с письмом Бёме в письме Кальтенбруннеру от 03.09.1943 (ibid.; приводится отрывок):

То, что недруги Бутца использовали против него не только его поведение во время эксгумаций, но даже такие "мелочи", как историю о воровстве яиц (которую Бутц в своем объяснении отрицал), показывает, что разбрасывайся Бутц действительно откровениями о немецкой вине - пусть даже всего лишь в кругу офицеров (которые, как Юрашек, были якобы необязательно осведомлены о такой гостайне), это наиболее вероятно было бы отражено в этом или ином доносе и привело бы к гораздо более плачевным официальным последствиям для Бутца, чем просто дисциплинарные слушания (прекращенные за смертью Бутца в результате несчастного случая).

К указанным наблюдениям стоит присовокупить тот факт, что советская сторона занималась доказанными фальсификациями (включая силовую подготовку свидетелей) по катынскому делу, поэтому, по аналогии, никакого доверия к подобного вида допросам о Виннице быть в принципе не может.

Можно сделать следующие выводы.

Всего автор обозначил 26 проблемных кейсов (номера 45 и 314 ссылаются на одного человека).

Точными или весьма вероятными следует признать нахождений персон в базах данных в 16 случаях (номера 20, 45/314, 129, 154, 161, 178, 186, 225, 284, 288, 317, 381, 511, 530, 551, 671).

Нахождение остальных в базах данных не доказано.

Во-первых, автор не учел возможность простых совпадений имени и фамилии, если они достаточно распространены; а также возможность совпадения даже полных имен в том случае, когда речь идет о большой группе родственников в каком-либо поселении.

Стоит привести "живой" пример. В письме Шаргородского райвоенкомата от 20.08.1953 (ОБД "Мемориал", управление по учету персональных потерь, донесение 37467, ID 70300469) приводится случай, когда матери Кароле Якубовне Паянок (Михайловка, Винницкая обл.) сообщили о пропаже без вести сына Ивана Карловича Паянка. Впоследствии оказалось, что этот И. К. Паянок не пропадал, а пропал на самом деле его двоюродный брат Иван Карлович Паянок, также из Михайловки, о чем и было сообщено его матери Марии Антоновне. То есть тут имеем полное совпадение имени (включая редкие отчество и фамилию) и места проживания. Релевантность примера дополнительно иллюстрируется тем фактом, что второй И. К. Паянок был, по всей видимости, сыном Кароля Паянка, находящегося в списке AM под номером 285 (55 лет, из Михайловки, одежда опознана женой Марией; см. "Паянок Кароль Стефанович" в РИВ-4, с. 292; там же есть "Паянок Кароль Антонович").

Во-вторых, автор исходил из полноты баз данных и отождествлял людей иногда лишь по фамилии, методом исключения (ср. № 63). Но мы не можем исходить из абсолютной полноты баз данных. Во-первых, какая-то часть следственных дел может отсутствовать в ГАВиО (если отсортировать список архивно-следственных дел ГАВиО, пропуски в номерах становятся очевидны). Во-вторых, в списки РИВ входят только реабилитированные или считающиеся таковыми. Ни РИВ, ни НБР, ни список архивно-следственных дел ГАВиО не могут считаться полными списками репрессированных.

То есть мы не можем применять лишь метод исключения, а должны смотреть на достаточные совпадения данных в имеющихся списках. Это поможет исключить и ложные отождествления в тех случаях, когда частично подходящие имена (например, только фамилия) попадали в немецкий список по ошибке, тогда как метод автора в таких случаях будет искусственно создавать иллюзорную связь между немецким списком и советскими данными (например, торба некоего Литвиненко, известного лишь по фамилии, необязательно означает, что такой человек был приговорен и мы не можем с уверенностью утверждать, что какой-то Литвиненко из архивно-следственных дел тождественен бывшему владельцу торбы).

При этом понятно, что об отдельных отринутых или принятых здесь вариантах можно спорить (в частности, что является достаточным количеством совпадений и какие данные можно принимать за ошибочные, для признания "находки"), некоторые из них - "на грани", но их добавление или исключение качественно не изменит вывод, к которому мы придем после анализа.

Из 16 найденных в базах данных людей трое (178, 284, 551) были расстреляны в Виннице в нужный период и не представляют проблемы.

Еще одного человека - Афиногена Леонтьевича Заблоцкого (381) - можно сразу исключить из рассмотрения. Дело в том, что хотя в немецком материале и говорится, что его сын опознал мешок для белья с его именем, но на фотографии этого мешка в AM стоят совершенно иные инициалы: "Ф. М. Заблоцкий". Каково бы ни было объяснение этого казуса, мы не можем исходить из того, что опознание было удачным и, соответственно, нет смысла рассматривать этот кейс, так как утверждение о точном нахождении его трупа в винницких могилах становится недоказуемым уже на уровне первоисточника. (Впрочем, даже если бы мешок принадлежал ему, он вполне мог быть по каким-то причинам конфискован у Заблоцкого и выброшен с другим барахлом, о чем см. далее.)

Таким образом, осталось рассмотреть 12 проблемных кейсов (20, 45/314, 129, 154, 161, 186, 225, 288, 317, 511, 530, 671).

Для начала, стоит напомнить, что по утверждениям немецкого сообщения 9 трупов были опознаны "на основании особых физических признаков (ампутации, увечья, протезы, зубные протезы)", 468 - "на основании опознания родственниками предметов одежды, белья и т. д.", 202 - "на основании обнаруженных документов" (AM, S. 124). При этом отмечалось, что "идентификация извлеченных тел столкнулась в связи с этим со значительными трудностями, так как лишь в относительно небольшом количестве случаев при телах могли быть найдены удостоверения личности или другие документы" (AM, S. 121).

При этом во фруктовом саду помимо могил были найдены три ямы, одна из них с документами:

То есть идентификация производилась и по найденным документам, отделенным от трупов.

Достаточно привести два примера этого. В немецком списке опознанных трупов номера 461-473, 475-489, 492-498 были опознаны исключительно по обвинительным заключениям (номера между ними также опознаны по документам - тюремной сберкнижке и двум протоколам обыска). Номера 669-675 и 677 опознаны по протоколам обыска (676 - квитанция об изъятых предметах, 678 - ходатайство прокурору). Понятно, что это не совершенно случайно стали находиться один за другим трупы, на которых были официальные документы (в основном какой-то одной категории), а просто обработанные списки на основе документов, найденных в яме, вставили в эти места списка.

И это первое слабое место, которое влекло за собой ошибки. Ведь гарантии, что бумаги, найденные в яме, принадлежали исключительно расстрелянным - нет.

Этот момент может объяснять "аномалии" 154, 161, 511 (тот самый солдат Вознюк), 530, 671. Из сомнительных же случаев за этот счет могут объясняться следующие, если все же принять идентификации автора как верные: 153, 156, 157, 159, 269. В яму могли попасть и документы бывших в Винницком УНКВД, но переведенных "дальше" людей.

Показательным можно назвать случай Владимира Петрова. В АСД Петрова есть протокол обыска с упоминанием удостоверения № 812 и постановление о передаче изъятых документов, включая данное удостоверение, коменданту на хранение в УНКВД. Петрова приговорили к сроку и, соответственно, он покинул винницкое УНКВД. Тот факт, что это удостоверение было найдено немцами, как раз доказывает, что такие бумаги вполне могли не возвращаться заключенным и оставаться в УНКВД. Позже от ненужной бумаги просто избавились, выкинув ее в одну из ям - очевидно, вместо с другими подобными документами. Что еще раз иллюстрирует тот факт, что отделенные от трупов документы - недостаточно надежное основание для утверждения о расстреле бывших их владельцев.

Идем дальше. Основную роль в идентификации играло опознание близкими одежды и вещей убитых.

Но одежда и вещи были не только на трупах (AM, S. 10, 14, 17, 23):

(Помимо конфискованных вещей тут могло быть и какое-то количество передач от не знавших о расстреле родственников, принятых тюрьмой несмотря на отсутствие заключенного (по идее их не должны были принимать, но практика могла разниться).)

То есть и идентификация по одежде (и другим предметам) частично проводилась независимо от нахождения ее на трупе.

И это, конечно, еще один слабый момент. Во-первых, в могилы могли попадать и предметы, попавшие туда не от расстрелянных (например, по какой-то причине конфискованные и не возвращенные; переданные родственниками, и принятые тюрьмой, несмотря на перевод заключенного; предметы и одежда людей, умерших не в результате расстрела).

За этот счет могут объясняться следующие случаи: 20, 45/314, 317. Более того, если даже считать остальные сомнительные идентификации автора верными, из них этим могут объясняться следующие: 21, 63, 156, 183, 189, 261, 381.

Далее:

- родственники иногда могли принимать желаемое за действительное (например, для успокоения души, чтобы не жить в неведении, заказать службу в церкви и т. п.);

- могли иногда просто ошибаться;

- в каком-то количестве случаев была возможна и злая воля (попытка получить какую-то выгоду).

За счет такого рода неверных опознаний можно теоретически объяснить "аномалии" 20, 45/314; группу опознанных Килиной Бобик - 20, 21 (если это все-таки был тот Михаил Сидорук, который не был расстрелян), 317; "житомирскую" группу 186, 225, 288 (и вышеперечисленные сомнительные случаи).

Килина Бобик могла, например, быть в принципе ненадежной в опознании, и в таком случае все три ею опознанных находятся под сомнением.

На "житомирской" группе стоит остановиться отдельно. Для нее мы знаем, что все эти опознания ошибочны, так как жертвы расстреливались в Бердичеве и Житомире. При этом все трое погибших были из Лесовой Слободки, которая до 22.09.1937 находилась в Винницкой области, а после - в Житомирской. Хотя 2 из 3 были арестованы уже после перехода, поскольку они исчезли бесследно (действительно были расстреляны), простые люди, не получая сведений о родных (см. Право переписки, 2 изд., 2017, с. 25-26), вполне могли считать, что их могли расстрелять и в Виннице.

Иван Домашевский был арестован еще до передачи Лесовой Слободки Житомирской области, так что можно предположить, что его изначально могли отвезти в Винницу (необходимо проверить его дело), где, при переводе в Бердичев, мог остаться его пиджак, выкинутый затем с остальным барахлом в яму. Такая находка могла указать и другим жителям села на Винницу, как место расстрела. Эта гипотеза необязательна для объяснения, но должна учитываться.

Как бы то ни было, "житомирские" опознания (по пиджакам, штанам) иллюстрируют несовершенство такого метода опознания, но не говорят о немецкой фальсификации.

Все факторы, перечисленные для опознания по предметам, годятся и для объяснения ошибочных опознаний самих трупов. В нашем случае это лишь один кейс (129). Мы не знаем, в каком состоянии был труп, поэтому можем лишь гадать, почему жена Василия Стадника могла ошибиться (если она действительно ошиблась), но что это могло произойти по какой-то из перечисленных причин - безусловно.

Итак, все перечисленные объяснения уже покрывают все 12 оставших случаев, да и все остальные "аномалии".

Но для полноты стоит еще упомянуть два маловероятных сценария, которые, тем не менее, могут гипотетически объяснить пару "аномалий".

Как мы видели при разборе показаний родственников, иногда в могилы могли попадать и трупы не расстрелянных, а просто умерших в тюрьме НКВД. Понятно, что это объяснение годится лишь для очень редких случаев, но пару трупов "нерасстрелянных" ожидать в винницкий могильных ямах теоретически можно.

И еще один фактор. То, что мы имеем для того или иного человека приговор к сроку не означает, строго говоря, что после этого приговора не было нового разбирательства и последующего расстрельного решения, при условии, что у нас по каким-то причинам отсутствует доступ к этому дополнительному делу.

Стоит повторить, что эти "экзотические" объяснения не могут охватить все аномалии, но незначительную часть - вполне. А вот совокупность приведенных объяснений охватывает все "сложные" случаи.

При этом понятно, что чем чаще используются эти объяснения, тем менее убедительно выглядит "сваливание" на них всех ошибок. Если бы "аномалий" было 400 из 700, тут надо было бы искать другие объяснения.

Но суть в том, что таких ошибок было относительно мало. Более того, учитывая далекую от совершенства совокупную процедуру идентификации, ошибок не могло не быть. То есть то, что мы видим, вполне соответствует ожиданиям. А вот отсутствие ошибок как раз выглядело бы странно.

Таким образом, проблемные места в немецком списке не доказывают немецкую фальсификацию.

Из этого донесения, включенного в сводку событий № 81 от 12.09.1941 никак не следует некий план сфальсифицировать тысячи справок. В донесении всего лишь в пропагандистской манере описываются события, как они уже якобы произошли. Пропагандистская манера заключается в экстраполяции единичных случаев на тысячи (понятно, что автор донесения, даже если он сам наблюдал этих женщин, никак не мог знать, что извещения НКВД были получены "тысячами" или даже сотнями).

Что извещения иногда приходили, несмотря на тенденцию давать устные объяснения, мы уже убедились. Более того, одно извещение, хотя и с отличающейся формулировкой, но аналогичное по смыслу ("на длительный срок со строгой изоляцией") даже приведено в AM (см. следующий раздел). Очень легко, особенно у иностранца, не особо заботившегося о таких деталях, могла возникнуть амальгама из информации об огромном количестве устных сообщений родственникам пропавших ("десять лет...") и информации о наличии таких справок у каких-то родственников, независимо от формулировки.

Не исключен, конечно, и просто случай сломанного телефона вкупе с пропагандой - если автор донесения не сам присутствовал на мероприятии, то устные "справки" (такие формулировки, как уже было показано, использовались даже без слова "устные") и "извещения" могли превратиться у иностранца в рассылаемые формуляры, а дальше пошла в ход цветастая проза.

Стоит отметить странность этого сообщения. В нем говорится, что события произошли в середине июля и были выкопаны 28 трупов, тогда как на самом деле они произошли в середине августа и выкопано было, по внутренним сообщениям самих немцев, 96 трупов (BArch RW 2/148, Bl. 273-277). То есть либо автор сообщения не присутствовал при описываемых им недавно произошедших событиях, что увеличивает вероятность искажения при пересказе, либо он был свидетелем, но тогда сам имел такую склонность к искажению информации, которая делает это сообщение бесполезным для доказательства деталей о справках.

В любом случае, стоит повториться, что ни о каком "плане" тут речь не идет (и в любом случае донесение это 1941 г., когда даже по отрицательской версии еще речи не было о нацистской провокации с тысячами трупов).

[Капитанов:] В [Amtliches: 201] представлен всего один подобный документ, составленный от имени не НКВД, а Военной прокуратуры СССР и имеющий явные следы подделки (см. слово «телефон» на рис. 1)

К сожалению, однако, автор не приводит ни одного документа хоть с какими-то следами подделки. Вот документ, который он имеет в виду:

В бланке в слове "Телефон" какая-то опечатка (видимо, "Телелефон"). Это она-то и должна служить "явным следом подделки"? И где же аргументы в пользу этого утверждения? Учитывая многочисленные ошибки на других типографских бланках (примеры приведены в приложении 8), включая такие кричащие, как "МЕРИ ПСЕСЕЧЕНИЯ" большими буквами, которые, однако, никак не мешали пользоваться бланками, ни о какой подделке тут речи не идет.

Не говоря уже о том, что "10 лет без права переписки" в этой справке даже не упоминаются, так что сразу встает вопрос - если кто-то что-то подделывал, то почему не вставил эту формулировку?

Внешний вид справки соответствует известным экземплярам. Тут стоит упомянуть, что существует большое количество вариантов этого бланка - с разными шрифтами, разницей между использованием прописных и строчных букв и проч. В частности, существовали и справки с написанием "МОСКВА" вместо "Москва". То, что отпечаток штемпеля виден лишь наполовину, объясняется методом складывания справки и этот эффект точно так же виден на некоторых других экземплярах (то есть якобы "фальсификаторы" учли даже такие мелочи, которые мало кто заметил бы, но вот просчитались с опечаткой).

Предупреждая возможные контраргументы, можно отметить, что документ этот содержит сведения о заключенном, хотя приказом наркома внудел и прокурора СССР от 04.06.1940 прокуратуре запрещалось выдавать справки по делам НКВД. Стоит отметить, однако, что этот документ является, не справкой, а ответом на жалобу и всего лишь содержит краткую информацию о заключенном. Случай спорный, но даже если считать, что в данном случае какой-то прокурор нарушил как минимум дух приказа, фальшивость документа из этого в любом случае не следует (но дача этой информации в ответе на жалобу могла быть и согласована с НКВД).

Одним словом, нет вообще ни единого повода - ни формального, ни по содержанию - сомневаться в подлинности этого документа, гипотеза о фальсификации абсурдна.

На самом деле противоречия нет ровно потому, что никакой "легенды" нацисты не создавали, поскольку именно такая формулировка и была в рамках официальной политики НКВД.

Автор, приводя примеры отклоняющихся от этой политики формулировок, сам и опровергает свой тезис: если бы нацисты создавали какую-то "легенду", мы бы этих вариантов просто не увидели бы.

В реальности же мы видим именно пеструю палитру, имевшую место в основном на начальном этапе кампании.

Утверждение о том, что немцы стали бы выдавать трупы расстрелянных евреев за жертвы Сталина, при наличии достаточного количество захоронений этих жертв (каковых в Виннице было немало), нелогично.

Места массовых захоронений еврейских жертв нацистов в Виннице известны и среди нет указанных нацистами в 1943-1944 гг. мест (расстрелы там евреев не подтверждают и материалы ЧГК).

Орудия убийства свидетельствуют скорее в пользу вины НКВД, а не немцев.

О том же свидетельствует отсутствие в открытых немцами могилах детских трупов.

Показания свидетелей, вроде бы на первый взгляд подтверждающие расстрелы евреев в указанных немцами местах, либо исходят от откровенных лжесвидетелей (Э. Бингель), либо от обвиняемых, которые не могли свидетельствовать иначе без вреда для себя (Юрашек и Гронер), либо от свидетелей, не являвшихся очевидцами описываемых эпизодов (Пекарь, Мильман, Виленская). То есть достоверные показания очевидцев о расстрелах евреев в указанных немцами местах на данный момент неизвестны.

Процедура опознания в 1943 г. была чрезвычайно несовершенной (например, допускалось опознание по отделенным от трупов документам и одежде), что вело к относительно небольшому (и ожидаемому) числу ложных опознаний. О немецкой фальсификации эти ошибки не свидетельствуют (даже если бы таковые фальсификации были).

Заявления о якобы фальсификации немцами документа на основании всего лишь типографской ошибки и о якобы имевшемся немецком плане фальсификации документов на основании одного отчета айнзацкоманды не имеют под собой оснований.

Таким образом, совокупность имеющейся информации говорит о том, что немцы действительно использовали для пропаганды реальные захоронения жертв сталинских репрессий.

Приложение 5: показания о пропавших людях, опубликованные в AM.

Автор делает следующие утверждения:

Приведем в форме таблицы сведения из АМ, сверенные с опубликованными источниками.

Сокращения:
РИВ-2: Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 2, 2007.
РИВ-3: Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 3, 2010.
РИВ-4: Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 4, 2012.
РИВ-5: Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 5, 2015.

Таким образом, непонятно, откуда автор взял число "28 интервьюированных" - всего интервьюированных в указанном автором приложении АМ - 26, из них родственников пропавших после ареста - 24. Как можно убедиться, сравнив подсчет выше с цифрами автора, и разбиение автора по категориям далеко от точности, а утверждение, что "одному сказали, что родственник заключен на 12 лет и переписка запрещена" безосновательно: в этом свидетельстве нет упоминания о запрете переписки.

Для утверждения о якобы получении справки женой "красноармейца Антонюка" автор не приводит достаточных доводов.

Во-первых, немцы писали о Григории Антоняке, а не Антонюке. Да, естественно, учитывая ошибки написания в немецком списке, могла иметься в виду и фамилия "Антонюк", но "могла" - не значит "имелась". Что Григорий Иванович Антонюк жил в Широкой Гребле никак не исключает того, что там мог жить Григорий Антоняк. Их идентичность надо доказывать.

Во-вторых, если имелась в виду фамилия "Антонюк", ничто не исключает возможности того, что речь о двух людях (возможно, родственниках) с одним именем и фамилией. Отчество, стоит напомнить, не приведено. Пример двух И. К. Паянков иллюстрирует такую возможность.

Тут впору вспомнить, что на ресурсе "Память народа" в одного Григория Ивановича Антонюка ошибочно объединены два человека: шофер из роты техобеспечения 1-й гвардейской танковой бригады, гвардии ефрейтор, а в 1944 младший сержант Г. И. Антонюк 1913 г. р., призванный Хмельницким РВК Винницкой области; и Г. И. Антонюк 1906 г. р., в 1944 рядовой, стрелок 1180 стрелкового полка 350 стрелковой дивизии, призванный Хмельницким РВК Винницкой области и до войны проживавший в Широкой Гребле. Если уже на уровне таких баз данных встречаются такие совпадения и вытекающие из них ошибки, то о чем еще говорить?

Утверждение о том, что в свидетельстве Заваровой "заложено все современное представление о 10 годах без права переписки: сначала семье заключенного сообщают о вынесении приговора о лишении свободы, потом – о смерти в местах лишения свободы, потом выясняется, что родственник казнен" - очевидно неверно. Нигде в свидетельстве не говорится, что Заваров был казнен. Этот вопрос оставлен открытым.

Что же касается устной справки, данной Заваровой, то задокументированный случай применения формулировки к А. Серебрякову, который также умер в тюрьме, доказывает, что такое точно бывало.

Дополнительно можно привести и случай Л. Вишневского, который умер 08.10.1938 в тюрьме, не дождавшись приговора. Однако его дочь Н. Вишневская так описала последовавшие события (также см. запись беседы с ней в 1997 г. [1, 2]):

В случае Заварова устная справка, скорее всего, ошибочно основывавалась на самом расстрельном приговоре тройки, который бы заметил дающий справку в первую очередь, листая дело. Но нельзя исключить и желание отдельного чекиста отстраниться от смерти в тюрьме собственного УНКВД, свалив ее на дальний лагерь. Какой бы ни была причина, этот случай никак не опровергает интерпретацию обсуждаемых формулировок, а лишь показывает, что в единичных случаях они могли употребляться ошибочно или не по прямому назначению, чего никто не отрицал.

Утверждение якобы о том, что Александр Северин был жив в 1940 г. не основывается ни на чем, кроме как на сведениях вероятного агента НКВД, вводившего родственников в заблуждение. Северин был расстрелян 25.02.1938 (то есть сведения "свидетеля" были заведомо ложны) и никаких убедительных причин считать, что он не был похоронен в одной из винницких могил, автор не привел. Также как не привел он никаких доказательств того, что "сюжет о сотрудниках НКВД, подосланных родственникам расстрелянных с целью скрыть правду о казни" был "придуман".

Безалаберность автора при подведении численных итогов по свидетелям уже упоминалась, но помимо ошибок в подсчетах, автор совершает и существенную ошибку интерпретации. Он пишет, что троим свидетелям (на самом деле - большему количеству, см. таблицу выше) сообщили "что их родственник сослан, но не уведомили о запрете на переписку". Здесь используется ничем не обоснованная презумпция абсолютной точности передачи свидетелями устных справок. Из того, что свидетель по каким-то причинам не упомянул запрет переписки не следует, что он об этом не был уведомлен. Прекрасный пример - письма Е. Гогоберидзе Микояну и Маленкову, в одном из которых она упоминает лишь "10 лет", а в другом - лишь "дальние лагеря", из чего следует, что в разных свидетельствах одного лица могли воспроизводиться (и, соответственно, опускаться) разные элементы одной и той же формулировки.

При этом если бы в какой-то устной справке этот момент был бы опущен, никакой возможности послать письмо у родственников все равно не было бы: "Крайний Север" - это не адрес. При попытке же узнать адрес, им всегда можно было сообщить о запрете на переписку. Таким образом, никакой практической сложности этот момент не представляет.

Свидетельства в АМ полезны для прослеживания эволюции формулировок при дезинформации НКВД родственников жертв. Представляется вероятным, что на первоначальном этапе конкурировали различные формулировки. Например, можно с уверенностью сказать, что как минимум в Винницком УНКВД позже стандартные "10 лет без права переписки" сопровождались (иногда, быть может, и просто замещались) упоминанием пункта назначения (Крайний Север). Пример Марии Зориной показателен - первоначально ей сообщили лишь об отправке на Крайний Север, и лишь в бериевский период ей была сообщена стандартная формулировка.

Все это никак не противоречит задокументированному факту политики дезинформации родственников жертв НКВД.

Что же касается анализа автором статьи свидетельств в АМ, то он, к сожалению, является поверхностным, ошибочным и никак не поддерживающим основной тезис автора.

Приложение 6: сводная таблица с номерами из немецкого списка идентифицированных, которые автор критикуемой статьи считает проблематичными.

Сокращения:
РИВ-2: Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 2, 2007.
РИВ-3: Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 3, 2010.
РИВ-4: Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 4, 2012.
РИВ-5: Реабілітовані історією. Вінницька область, т. 5, 2015.
РИЖ-2: Реабілітовані історією. Житомирська область, т. 2, 2008.
РИЖ-3: Реабілітовані історією. Житомирська область, т. 3, 2010.
НБР: Національний банк репресованих.

Для нескольких персон была возможность проверить сами дела. В будущем необходимо это сделать для всех "спорных" случаев.

Приложение 7: показания Эрвина Бингеля от 19.09.1959.

Источник: BArch, B162/5342, Bl. 129-145.

Перевод дается для отрывков из показаний, релевантных для обсуждаемой темы.

Приложение 8: примеры типографских ошибок в официальных документах.

Раздел может быть дополнен без дополнительных комментариев.

11.08.1922, ЦГА СПб ф. Р-1516, оп. 7, д. 8, л. 3 (БГ):

"Телрфон"

24.09.1936, ГА СБУ, Харьков, ф. 5, д. 22565, т. 1, л. 11 (БГ):

"ВНУТРЕНННИХ"

Также см. лл. 5, 16.

11.01.1937, ГАХО ф. Р-6452, оп. 1, д. 5276, л. 4 (БГ).

"Сотрутнику"

Это дело использовано автором в статье.

Также см. ГАХО ф. Р-6452, оп. 2, д. 2896, л. 7 (БГ).

01.06.1938, архив семьи М. Гейцига, опубликовано на сайте Бессмертный барак.

"пограничних"

26.01.1939, ГА СБУ, Житомир, ф. 6, д. 59п, л. 46 (БГ):

"УСРР" (украинский вариант на русскоязычном бланке)
"КОМИСАРИАТ"
"и" вместо "ы"
"репресиям потвергался"

Также см. лл. 40, 42, 44.

10.04.1939, ГАСО ф. Р-3286, оп. 1, д. 4. л. 41 (БГ; также см. лл. 42, 43).

"Союза СССР"

16.10.1939, ГАЗО ф. 2558, д. 1606, л. 2 (БГ):

"АРЕСТОВАНОГО"

16.10.1939, ГАЗО ф. 2558, д. 1486, л. 4 (БГ):

"МЕРИ ПСЕСЕЧЕНИЯ"
"оперуполномоченний" (и прочие слова с "ы")
"Росматрел"
"предусмотрених"
"основанание"
"руководствуєсь"
"настаящее"

23.12.1939, ГАЗО ф. 2558, д. 2905, л. 16 (БГ):

"КОММИСАРИАТ"

То же во многих других делах (например, д. 2593, лл. 14, 31, 64; д. 2630, лл. 10, 25, 39, 54; ДА СБУ, Черновцы, ф. 6, д. 1765, л. 9).

28.12.1939, Архив НИПЦ Мемориал, ф. 1, оп. 3, д. 4767, л. 69:

"Прокуратурд"

Предп. июнь 1940, ОГА СБУ, арх. дело № 583 на С. Зайтена (БГ):

"Дижурный"

То же в ДА СБУ, Львов, ф. 5, д. 29, контрольный листок арестованного Г. Бизенса.

Июль 1940, ГА СБУ, Львов, ф. 5, д. 3915, л. 1об (БГ):

"кватире"

01.08.1940, ГАЗО ф. 2558, д. 116, л. 92 (БГ):

"КОМИСАРИАТ"

Также см. лл. 38, 53, 68. То же во многих других делах (например, д. 3032, л. 6; ГА СБУ, Черновцы, ф. 6, д. 9457-О, лл. 9, 25, 27 и др.).

03.04.1941, ГА СБУ, Львов, ф. 5, д. 23, л. 14 (БГ):

"БЕЗОПАСТНОСТИ"

То же во многих других делах (например, д. 833, л. 7; д. 1931, л. 8; д. 2346, л. 9).

10.11.1941, ГАЗО ф. 2558, д. 1192, л. 144:

"Началник"

То же самое в ГАЗО ф. 2558, д. 1242, л. 52 и многих других делах (например, д. 1481; д. 2815, л. 160; д. 3006, л. 49; д. 3766 (БГ)).

25.02.1942, ОГА СБУ, арх. дело № 588 на Х. Готайнера, л. 11 (БГ):

"Началник"

Датируется по аналогичной справке в деле № 583 на С. Зайтена (см. выше).

То же в ГАЗО ф. 2558, д. 2451 (справка о деле И. Пильника), и многих других делах (например, д. 1791, л. 48; д. 1796, л. 28; ГА СБУ, Львов, ф. 5, д. 134, л. 17; д. 3391).

17.12.1942, ГАЗО ф. 2558, д. 1426 (БГ):

"Госбезопастности"

1944 г., ГА СБУ, Житомир, ф. 6, д. 29990 (БГ):

"БЕЗОПАСТНОСТИ"

1945 г., ГАКО, ф. Р-5597, оп. 4, д. 12015:

"РЕПОТРИАНТА"

05.08.1947, ГАВО ф. 4666, оп. 2, д. 523, л. 3об (БГ):

"отечество"

25.04.1951, LYA, ф. K-1, оп. 58, д. 24846-3-SB, л. 1 (БГ):

"Вильиюс"

28.05.1951, ЦГАВОВУ, ф. 4648, оп. 4, д. 90, л. 12 (также ГАЛО, ф. Р-1332, оп. 2, д. 19 л. 79) (БГ):

"Украинской СССР"

18.12.1952, LYA, ф. K-1, оп. 58, д. 26667-3 BB, л. 43 (БГ).

"БЕЗОПАСТНОСТИ"

03.03.1956, ГАХО ф. Р-6452, оп. 1, д. 5276, л. 169 (БГ).

"ВЮРО"

Это дело использовано автором в статье.